Они помолчали, потом мать сказала:
— Зря ты с Мишкой так. Кто нас, твой генерал, что ли, кормить будет?
— Ладно, — сказала Наташка, — погуляла, спи давай.
С утра шел дождь. Капли стучали по подоконнику, как будто кто-то сыпал крупу в пустую кастрюлю. Мать гладила на столе Наташкино платье и пела вполголоса: «А ты улетающий вдаль самолет...».
— Чего распелась? — спросила Наташка.
— А, Таточка проснулась! Ну разве можно с хорошими вещами так обращаться?
— Ладно, положи.
— Не ладно, а спасибо должна сказать. Гляди, как измяла!
И опять запела: «Под крылом самолета о чем-то поет...»
— Во-во — сказала Наташка. — Мы завтракать будем или песни Пахмутовой петь?
— В постель тебе прикажешь подавать? У нас господ с семнадцатого года нет!
— И что тебя участковый вчера не забрал? Как ты мне надоела!
— А ты мне, думаешь, нет? Чего же ты вернулась? Шлендала-шлендала и явилась свои порядки наводить. Очень тебя ждали.
— Ладно, — сказала Наташка, спуская ноги с раскладушки, — я пошутила. Есть дашь что-нибудь?
— Там эти консервы остались. Будешь?
— А ты?
— Я не хочу.
— Знаю я твое «не хочу»!
— Правда не хочу. Голова раскалывается, чайку попью. Сахару только нет. Не трогай платье, пусть просохнет.
— Сухое уже. Давай бутылку.
— Еще одна есть.
— Ты без меня не скучала!
— Приносят.
— Сама бы хоть не пила.
— Хвост не поднимай! Что бы ты без матери делала?
— Две бутылки — двадцать четыре копейки, как раз на триста грамм песку. Трех копеек не хватает. Есть три копейки?
— Даст кто-нибудь.
— Наташка сунула ноги в непросохшие, скользкие босоножки. Мать крикнула ей вслед:
— Только быстро! Я чайник уже поставила.
Нина дожидалась Наташку в подъезде, стояла в углу на первом этаже.
— Ты чего? — спросила Наташка. — Подняться не могла?
— Очень нужно. Мне мама сказала: «Не смей ходить к этим проституткам. Платье через милицию вернем!»
— Ну и беги, целуйся со своей мамочкой!
— И побегу. А ты платье снимай. И возьми свое барахло.
— Здесь я буду раздеваться?
— А меня не касается. Раньше нужно было думать. К ней — как к человеку, а она — как свинья! Ты когда платье обещала принести?
— Ничего с твоим платьем не сделалось.
— Не сделалось! Меня мать знаешь как ругала. И гулять вчера не пустила.
— А я не виновата, что она у тебя психованная.
— Сама ты психованная. Разве так люди поступают?
— А что мне люди? Я проститутка. Ты сама сейчас сказала.
— Это я сгоряча. Мать знаешь как ругалась? Сказала, что и меня с лестницы спустит.
— А я проститутка! Ну беги, зови свою милицию. Что она мне сделает? Пломбу поставит?
— Ладно. Уж и сказать ничего нельзя. Пойдем ко мне, переоденешься. Мать сегодня с утра работает.
У Нины они забрались на тахту, поставили долгоиграющую пластинку, попили чаю, а пластинка все играла.
— Ну и что теперь? — спросила Нина.
— А ничего.
— Но разве ты виновата, что у него родители такие? Подавайте заявление — все равно распишут.
— У его матери сердце больное.
— А правда, что у тебя ребенок будет?
— Теперь уже не будет.
— Врешь! Как же ты?
— Очень просто.
— А где? В больнице?
— Тебе тоже нужно?
— Опять ты врешь.
— Ну и что? Все врут.
— И как ты только не боишься!
— А ты откуда знаешь? Я боюсь. А Гагарину, думаешь, не страшно было? Ничего, сел.
— Сравнила! Он в космос летал, а ты воображаешь из себя чего-то.
— Я не воображаю. Дурой быть не хочу. В кино под ручку ходить, ждать, когда он тебя в подъезде обжимать будет — тебе это интересно, а для меня уже пройденный этап. Понятно?
— А с Витьком ходила?
— Это он за мной бегал. Но это все мура. Таких, как Витек, я могу пачками охмурять.
— Опять врешь! Ты в зеркало посмотри! Подумаешь, Бриджит Бардо!
— Неважно, в темноте все кошки одинаковые.
— Как тебе не стыдно!
— Не смеши. Они об этом только и думают. Хочешь, я у тебя Эдика на один день отобью?
— Врешь!
— А вот это не вру. Спорим?
— Не выйдет у тебя никогда! Он мне такие письма писал, когда воспалением легких болел.
— Чего же ты боишься?
— А я не боюсь!
— Зря.
— Не боюсь. Ничего у тебя не выйдет. Я тебе даже платье самое красивое дам. Пусть он думает, что оно твое. Только вечером принеси.
— Ты проиграешь. Я тебе точно говорю. Любому из них только разреши подержаться — все на свете забудет.
— Эдик не такой. Он хороший!
Наташка быстро переоделась.
— А как ты с ним будешь? — спросила Нина.
— Я-то сумею. А вот ты как? Тебя ведь мать убьет.
— Не привыкать. Только вечером принеси и все расскажешь.
— Это пожалуйста.
— Бутылки свои возьми! — крикнула Нина, когда Наташка уже была на лестнице. — На дорогу тебе нужно?
— Я быстро! — Наташка чмокнула ее в щеку.
— Ну и пусть она меня убивает — кричала Нина, пока Наташка бежала по лестнице. — Пусть! Не поддамся! Смерть немецким захватчикам! Ура!
— Дура! — крикнула ей с первого этажа Наташка. — Дубина!
Дождь вроде перестал, но босоножки опять сразу намокли. Наташка пробежала через двор и была уже перед аркой, когда услышала за спиной протяжный крик. Пожилой человек в мятой шляпе, с замызганной сумкой в руке шел между луж, выбирая дорогу посуше, и, не поднимая головы, кричал по привычке громко: «И-ё-ё!»
— Эй, — крикнула Наташка, — старье берем?
