Через три часа все три российских корабля шли кильватерной колонной, направляясь в Севастополь.
Основанием для народного ликования послужила не только новость о разгроме эскадры у Кинбурнской крепости.
Тем же днём представительная французская делегация под белым флагом запросила встречи с российским командованием. Речь шла о перемирии. Английские союзники ранним утром покинули Балаклавскую бухту, бросив союзников, снаряжение, артиллерию и боеприпасы к ней.
Главой российских представителей в отсутствие Нахимова стал генерал-лейтенант Васильчиков. Инструкции имелись.
– Разумеется, господа, мы можем согласиться на перемирие. Но мои полномочия не простираются настолько далеко, чтобы предоставить таковое на срок более сорока восьми часов.
– Этого времени нам не хватит даже на погрузку, не говоря уж о том, чтобы дойти до Константинополя!
– На погрузку личного состава вам безусловно хватит даже двенадцати часов. Что же касается снаряжения, боеприпасов, артиллерии и тому подобного, мы не возражаем, если вы всё это оставите. Согласитесь, господа, что за сутки с половиной ваш флот вполне в состоянии дойти до ближайшего турецкого порта.
– А если нам не хватит времени?
– Вас будет сопровождать эскорт из российских кораблей. Как только срок перемирия закончится, они будут иметь честь атаковать вас.
В этот момент капитан первого ранга Ергомышев вклинился в ход переговоров:
– Точно так же атака будет произведена при попытке приблизиться к российскому побережью или кораблям ближе чем на три навигационные мили[26]. Это будет считаться нарушением перемирия.
– Само собой разумеется, у нас нет никаких планов отклоняться от кратчайшего пути к Босфору.
Несколько искривлённое выражение лица визави Ергомышев счёл за улыбку.
В конце концов французы сторговали срок перемирия до трёх суток, упирая при этом на «неизбежные в море случайности». Этот термин бытовал во всех военных флотах мира.
Как только князь Меншиков узнал об отступлении союзников, он немедленно приказал войску выдвигаться в сторону Севастополя. Дополнение к приказу предписывало не слишком торопиться, дабы избежать совершенно ненужных боестолкновений. Одновременно светлейший озаботился составлением победной реляции в Петербург от имени российской армии, которая и внесла основной вклад в величайшую из побед русского оружия.
Мариэла стояла насмерть: на её крещении должны были присутствовать лишь самые необходимые персоны. В качестве крёстного отца она выбрала Николая Ивановича Пирогова. Несмотря на всю занятость, тот и не подумал отказаться. Правда, лейтенант князь Мешков тоже очень хотел заполучить эту честь, но приказ командования заставил исполняющего обязанности командира «Морского дракона» снова выйти в море.
С крёстной матерью вышло не так просто. По некотором размышлении Мариэла попросила об этой услуге капитаншу Абрютину, племянница которой была одной из первых пациенток госпожи магистра в Севастополе. Елизавета Алексеевна, разумеется, была польщена. И сразу же взяла на себя труд раздобыть нужные белые одежды, полотенца, свечи и прочие принадлежности обряда. На долю Мариэлы осталось лишь вызубрить молитвы «Отче наш», «Верую» и «Богородице». Тренированная память мага жизни могла справиться с куда более трудными задачами.
Крестил женщину из иного мира лично отец Александр. Перед этим он имел ещё одну беседу с Мариэлой. Разговор шёл с глазу на глаз, никто так и не узнал подробностей, но понимающие из публики, собравшейся у паперти, отметили, что обряд проведён как-то уж очень быстро. Некоторые зрители поджали губы. Иные же решили, что госпожа доктор не может позволить себе надолго отвлечься от своих благородных дел.
Наиболее заинтересованным лицом в обряде крещения был хорунжий Неболтай. Тем же вечером он дал знать друзьям-пластунам о том, что, мол, теперь-то никаких препятствий к женитьбе на разлюбезной Марьюшке не осталось.
– А приданое какое? – поинтересовался не в меру прагматичный ротмистр Левашов.
К чести хорунжего будь сказано, он ни на мгновение не замедлился с ответом.
– А вот какое. – Казак постучал себя согнутым пальцем по лбу. – Машенька через пяток лет доктором науки станет. А они самые что ни на есть богатые в её родных местах. Дом купим иль построим.
– А по дому и с детьми кто ж будет?
– Наймём кого-нито, – небрежно махнул рукой Неболтай.
– Постой. Да ты, брат, к ней переедешь?
– Ну да, в её края. Маша говорит, у меня способности; учиться, мол, надо. В университет поступлю.
– В твои-то лета как бы не поздно учиться…
– Сказал, что смогу, – значит, смогу, – твёрдо ответил будущий студент.
– Уж ты, Тиша, не сомневайся, поможем тебе со свадьбой.
Эта реплика есаула перевела разговор в сугубо практическую плоскость.
Уверенность казака в собственных силах получила на следующий день неожиданное для всех, кроме Мариэлы, подкрепление. С утра казак получил записку с просьбой прибыть к ней в госпиталь. Внешне Неболтай сохранял невозмутимость, хотя терялся в догадках о причинах приглашения.
