— Ммммаааауу! — заверещала добыча и вцепилась когтями в принца.
— Чтоб тебя, — выдохнул Роск, с трудом подавив первый импульс — отшвырнуть наглую котяру, как когда-то отшвырнул бедного Шторма. — Пошел вон…
Подхватил черно-белого кошака, встал с постели и выпроводил его за дверь. Мимоходом удивился — надо же, тот, кто впустил кота, даже задвижку за собой закрыть не поленился, как ему удалось это сделать изнутри? И снова рухнул лицом в подушку.
Огги Рутфер вовсе не был остолопом.
Одно время он даже подумывал, а не взять ли у какого-нибудь священника соответствующую буллу, чтобы предъявлять всем, кто в означенном факте усомнится. Смутило Огги то, что он не знал, что такое булла. И то, что красть ему было привычнее, чем просить или, тем паче, покупать.
Поэтому пришлось, как всегда, разбираться собственными силами.
В последние месяцы Огги всё больше и больше убеждался в том, что попал в сей бренный мир не случайно, а с великой миссией. Доказательства? Какие, господа хорошие, вам нужны доказательства?
До недавних пор помощник фрателлы Раддо был самым обычным пелаверинцем — достаточно ушлым, чтобы суметь дожить до тридцати четырёх лет, достаточно пронырливым, чтобы большую часть этих лет прожить не в тюрьме, не на каторге, а комфортно, иногда даже неподалеку от собственной постели; достаточно наглым, чтобы никогда не сомневаться в себе, и достаточно разумным, чтобы никогда не задавать вопросом, как же его угораздило дойти до жизни такой.
Всякое бывало в жизни Огги Рутфера. В него стреляли (куртку приходилось обновлять каждые полгода), он ввязывался в драки— от одной головомойки, исполненной четырнадцать лет назад Октавио Громдевуром, у Огги остался шрам, пересекавший левую бровь. В Бёфери у Рутфера была репутация своего в доску и отличного собутыльника (причем, что примечательно, ловцы удачи порой забывали о том, что Огги ни разу в жизни не оплатил собственный кутёж.) Над помощником Бонифиуса Раддо подтрунивали и посмеивались, а над особо удачными шутками он хохотал громче всех.
К концу лета, когда Огги доставил в Бёфери хворого фрателлу, всё изменилось. Нет, пить, кутить или смеяться Рутфер меньше не стал, но теперь стал более избирательно относиться к некоторым представителям бёферинской фауны. Другими словами — он вдруг внезапно полюбил кошек.
Вооружившись плетеной корзиной, из которой свешивались рыбьи хвосты, и повесив на шею флягу не с чем-нибудь, а с парным молоком, Огги расхаживал по узким улочкам и подкармливал братьев своих хвостато-пушистых.
Домохозяйки, которым Рутфер пытался проповедовать основные принципы сосуществования с кошачьим племенем, испуганно охали, призывали в свидетели высшие силы, и, с трудом выпроводив незваного гостя за порог, шепотом называли его остолопом.
