По ощущениям прошли считанные мгновения, но самолёт взмыл в воздух, крыльями рассёк безоблачное небо и безжалостно увлёк за собой часть его сердца. Только сейчас Тору осознал: Юра в самом деле был там, среди безграничного пространства пустоты, в плоскости сочных закатов и настойчивых ливней. Он в самом деле улетел.
Тору вдохнул летнюю прохладу и крепче сжал обложку блокнота. Казалось, что через потёртый переплёт он мог по-прежнему касаться холодной ладони.
Он вернулся домой посреди глухой ночи: повернул ключ в замке, нажал на скрипнувшую ручку, шагнул внутрь через порог и, помня о торчащих проводах, щёлкнул выключателем.
В прихожей зажёгся свет. На крючке, оставшаяся ещё с весны, висела Юрина кофта — из кармана торчал выцветший чек. В углу стояли кроссовки, в которых ещё вчера он гулял по российским улицам.
Тору почувствовал, как вспотели ладони, помыл руки и вытер их толстым банным полотенцем. На бельевых верёвках сушились футболки и шорты. С бортика ванной смотрел Юрин шампунь, на полочке лежала ещё, наверное, влажная мочалка. Тору глубоко вдохнул: за время командировки Нины Юрьевны навязчивость ладана успела скрыться за запахами быта.
В их с Юрой комнате было тихо: иногда с улицы доносились голоса и рёв мотоциклов. На столе, чуть по диагонали, лежала ручка — незадолго до отъезда в аэропорт Юре приспичило что-то написать. Теперь, держа в руках блокнот, Тору догадывался, что именно.
Он не стал ничего трогать, позволив вещам лежать так, как они были оставлены хозяином. На спинке стула висели аккуратно сложенные джинсы — Тору перенял русскую привычку использовать мебель в качестве вешалки.
Не раздеваясь, он лёг в кровать — Юра никогда не брезговал пыльной одеждой и точно был бы не против. У стены лежала смятая Юрина подушка. Она пахла шампунем и хранила на себе лёгкие нотки парфюма. Тору никогда не замечал раньше. Он осторожно прикоснулся к наволочке, боясь разрушить оставшийся на ней отпечаток присутствия. Из приоткрытого окна веяло холодом: ветер покачивал шторы, полз по постели и оседал в волосах.
Попытавшись заснуть в одиночестве, Тору едва не взвыл от тоски: в квартире было ужасно тихо и пусто. За время их совместной жизни он привык перед сном слышать под ухом философскую болтовню или забавные истории из жизни, которых у Юры было точно не меньше тысячи. Сейчас, в молчании стен и тусклом звёздно-лунном свете, Тору не мог найти себе места. Он считал эту квартиру кладезью жизнерадостности и покоя, но теперь, лёжа в никак не согревающемся одеяле на ледяных простынях, понимал, что ни пол, ни потолки здесь не отличались от многих других, застывших в таких же серых домах.
Несколько раз за ночь Тору проверял телефон. Не было ни сообщений от Юры, ни, к счастью, новостей воздушных катастрофах. Он смог заснуть только под утро, когда солнце осветило небо короной лучей.
Солнце не радовало. Солнце казалось шуткой.
Ю: /Самолёт не упал прикинь
Пересадка норм тоже
Счас в Торонто уже/
Открыв глаза, Тору сразу нащупал рукой телефон. Сообщение от Юры заставило сердце вздрогнуть. Фотография загружалась медленно, но мечущееся по экрану колёсико приносило успокоение. Не упал. Значит, сейчас он уже был на другом конце земли.
Загрузилось. Облачный пейзаж, улыбающийся Юра и торчащие на фоне головы людей.
И новая жизнь, на которую приходилось смотреть со стороны.
А дальше — учёба, метро, дни, вечера и возвращение домой. Жить в квартире Юры стало невыносимо, воспоминания не давали спать, а стены с каждым днём сжимались всё сильнее.
Тору помирился с матерью, она на удивление легко простила вспышку его гнева и даже оправдала её заботой о близком друге. Сказала, что была неправа и теперь гордится им за великодушие и настойчивость. Сказала, что Тору в её глазах стал настоящим мужчиной.
Самому же Тору не было дела до настоящих мужчин, гордости и прошлых конфликтов — всё это померкло перед лицом ставших всё более редкими звонков и переписок. Он понимал, что Юра едва находил время на сон и еду, но всё равно чувствовал наседающую тоску: словно от и до всё шло не так, если ему не удавалось получить «Доброе утро» с разницей в несколько часов.
Тору не был эгоистом, он искренне радовался возможности слушать о заграничной жизни по видеосвязи, то и дело отвлекаясь на тлеющую сигарету: курить он стал намного чаще — сначала на балконе чужой квартиры, сидя в окружении своих же картин, потом — запершись в собственной комнате под причитания матери. О Торонто Юра рассказывал так интересно, что хотелось обязательно оказаться рядом и испробовать всё на себе: от шумных ночных прогулок и блинчиков с кленовым сиропом до дотошной сортировки мусора.
