Взвод молчал, осознавая собственный косяк, и ожидал наказания. Утром, на пробежке, взвод окучил сержантов-слонов и срезал, заканчивая зарядку. Все бы ничего, но вмешались два обстоятельства: наличие комроты у мостка, ведущего в учебный центр и отсутствие заместителя командира взвода, решившего немного дольше давануть на массу, передав бразды управления нашим стадом только-только прибывшим сержантам.
Командир роты, с самого утра выглаженный до состояния «порезаться можно» от складок кепки до клапанов кителя, в своих зеркальных берцах и ремнях портупеи с планшеткой, смотрел на нас как на бабуинов, стоило нам вывалиться из кустов. Кусты говорили о плохо проведенной зарядке как об очевидном.
— Взвод в расположение, сержанты ко мне, с командиром взвода и… — он поморщился, не обнаружив замка. — И его заместителем. Бегом!
Вообще, дело пахло керосином. Взводный наш мужик хороший, а теперь мы его подставили. Даже стало обидно-напряжно в ожидании неотвратимости наказания за залет.
— Кто у вас командир? — поинтересовался только приехав Плакущий. — А, Сепыч, маленький рыжий буйвол…
Почему Сепыч вдруг стал буйволом так и осталось непонятным, в отличие от маленького с рыжим, так оно и было.
И вот теперь, на утреннем разводе, получив порцию очень свежих от него, отправившегося вместе с ротным выгребать от командира учебки, мы остались один на один с очень, очень-очень, злым Стёпой.
— Чо напряглись, тела? — Стёпа прошелся вдоль нас уже раз в пятый, на глазах бронзовея и наливаясь яростью. — С сержантами после отбоя поговорим, а вы пока расслабьте булки, сынки и не писайтесь. Вопросы есть?
Тут Славка, может от общей моральной усталости, может желая разрядить и спросил про «стрелять». Стёпа явно не заценил такой бурый подкат.
— Не терпится? Вот ты у меня, как оружие в КХО привезут, постоишь со стволом на тумбочке. Влюбишься в него, точно тебе говорю.
И как в воду глядел, хотя стоять на тумбочке со стволом Славке все же не пришлось. Нам тогда даже штык-ножей не выдавали, те присутствовали только у дежурных по КПП, контрольно-пропускному пункту.
Стёпа оказался прав, но поняли мы это все намного позже, кто по приезду в полк, кто по прибытию в учебки. АК-74М и самые легкие броники, «Кора», полюбились по самые помидоры.
В ППД, пункте постоянной дислокации, дежурства с караулами в смену выходили по два часа. На выездах счет шел от трех, а потом, в Чечне, стояли иногда как выходило, если только-только переехали снова.
Свои первые два часа караула, у штаба 2 дивизии, помнил всю службу. Бронежилет «Кора», легкий, с липучками и даже подкладкой для плеч, тянул вниз, согласно закона притяжения и непривычки к такой байде. Подсумок с магазинами оттягивал ремень, а по диагонали наверх, на правом плече, висел тот самый АК-74М, клевый, черный, с пластиком вместо деревяшек и убийственно тяжелый уже к концу первого часа.
Так что Стёпа, в очередной раз, оказался сильно прав и на какое-то время, оказавшись в полку, любовь между нами, оружием и экипировкой с амуницией была очень жестка и немного смахивала на БДСМ. Пока, само собой, мы не привыкли.
Огребли ли сержанты? Да. Получили ли мы? Так точно, целую спартакиаду на следующее утро, с отжиманиями, полтора, бабочками и приседаниями. Даже отдыхающие в сторонке спецы со своим спецвзводом явно нам сочувствовали… Сперва. А потом решили включить режим соцсоревнования, устыдившись выдержки нас, обычных ганцев, и отправили своих штурмовать сопку. Отсюда и до верха, бегом марш, возвращаемся и еще два раза. Спецвзвод явно не был нам благодарен.
Мы присягнули. Собранные вместе волею военкоматов, зовом долга перед Родиной, Указом президента РФ Бориса Николаевича Ельцина, нуждами второй дивизии оперативного назначения и невозможностью отмазаться, откосить и всё такое. Совершенно не стоит врать о невыносимо огромном желании служить срочную.
Чебурашки, не имеющего друзей, никого у нас не имелось. Равно как преград, встававших перед патриотами. Да и патриотами, надо полагать, мы тогда особо и не являлись. Да и с чего бы, если вдуматься?
Родились в одной стране, с дедушкой Лениным, пионерскими галстуками, газировкой по 3 копейки и солдатиками Донецкого завода. А ещё клеем в пакетах, талонами под закат СССР, ожиданием писем и возвращением своих из Афгана, «Прожектором перестройки» и началом вала наркоты. И красным флагом с серпом и молотом.
Выросли под триколором, «Полем Чудес», Жириновским и обливанием Немцова на ОРТ, бандосами, нарками, ханкой и барыгами в собственных подъездах, девяносто вторым годом с его миллионами, стоившими копейки, умирающими дедами-ветеранами, Белым братством Марии Дэви Христос, айн-цвай-полицаем на дискачах, пропахших травой у входа и кровью нелепых беспредельных разборок по их окончанию. И первой чеченской войной, коснувшейся, казалось, каждого.
