Шла страда, жали хлеб, и готовилась, подступала иная страда, кровавая. Недаром летописцы и витии столь часто сравнивают битву с жатвой хлебов, а смертное падение ратных с паденьем снопов или срезанным колосом! И мужественный ратный пот воина не был ли родствен тому поту, что проливает земледелец на пашне? Жали хлеб. И чуть только последние снопы свозили с поля, ратник выпрягал заводного коня, собирал справу, брал саблю, меч ли, топор, пересаженный на долгую рукоять, рогатину, натягивал стеганый ватный тегилей, а то и бронь старинную, дедову, клепаный шелом, промятый во многих сечах, и, перекрестясь на иконы, поцеловавши детей и жену, поклонясь в ноги государыне-матери, ставши после того суровым и строгим, отъезжал, вослед прочим, к своему полку. И ручейками, ручьями, реками ехали, ехали, рысили в столбах дорожной пыли все новые и новые комонные непривычно огромной нынешней московской рати. В Замоскворечье, в только что выкошенных лугах, до самого окоема белели шатры, паслись и стояли у походных коновязей тьмочисленные конские табуны, и уже виделось глазом: вступи эта рать в одночасье в Москву, и не вместиться ей станет, даже и вплоть друг ко другу став, в градские пределы. А ратные все прибывали и прибывали, занявши хоромы и монастыри на десять поприщ от города.
Сколько их было? Того и доселе не ведает никто. Называют и шестьдесят, и полтораста, и двести, и четыреста тысяч. Надо полагать, что четырехсот и даже двухсот тысяч не было ни с той, ни с другой стороны. Недаром Мамай три недели дожидался Ягайлы с его сорока тысячами. (По другим сведениям, Ягайло имел восемьдесят тысяч ратников.) Но и слишком преуменьшать, до шестидесяти и даже до сорока тысяч, куликовскую рать не следует. Не в четырех туменах шел и Мамай на Русь, подняв, кого можно, со всех окрестных земель и мечтая сравниться с Батыем!
За сто тысячей ратных русичи наверняка выставили. Впрочем, повторю: мы не знаем. Не ведали этого, верно, и сами москвичи, ибо не сосчитать было всех ратников в мелких отрядах, ежедневно подходивших и подходивших, этой огромной добровольческой армии. Тем паче что подходить продолжали уже и тогда, когда рать выступила в поход, и каждый отряд шел со своим воеводою, с князем своим, плохо подчиняясь друг другу, объединенные не столько единоначалием, сколько общим одушевлением земли, подымающейся на смертный бой.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Васька — тут его называли Васка, — купленный татарином на ордынском торгу, сперва пошел было в гору. Научился легко новому для себя ремеслу: выделыванию стрел. Ковал маленьким молоточком наконечники, строгал и оглаживал из твердого сухого дерева их долгие цевья, оперял орлинными, гусиными и лебедиными перьями. Работа спорилась. По работе и корм, и справа были выданы Ваське добрые, и сударушка было завелась… Да бес попутал. С приятелем вздумали бежать на Русь. Приятель был убит, Ваську, нещадно отделав ременною плетью, приволокли назад. Надели колодку на шею, послали пасти овец. От колодки, от муки ежедневной — ни лечь путем, ни поспать, ни поесть толком — вздумал было уже и руки на себя наложить. Да выдержал как-то, огоревал зиму, хоть и многих перстов на ногах лишился тою порой. И к колодке своей не то что привык, приспособился как-то. На шее натер грубую толстую мозоль, раныпенные кровавые рубцы затянуло грубою кожею. Приспособил себе подставку, чтобы класть голову мочно было. Ну, а весной… Весною опять стало невмоготу, совсем уже невмоготу стало! Стоял на берегу бескрайно широкого здесь Итиля, в желтых осыпях песков, и глядел туда, на тот, дальний берег, где за Волгою, за Ахтубой бродили нынче шайки белоордынцев, захвативших левобережье. И — до тоски смертной! Мрело в глазах. Видения одолевали. Хоть бы кто, хоть разбойничья лодья, хоть базар восточный, хоть бы Тохтамышевы ратные, что ли, забрали в полон. Лишь бы снять постылую колоду с плеч, вздохнуть хоть глоток воли, а там и помереть не в труд!
В одночасье, с тоски, сунулся было в воду, утонуть, дак сухая колодина сама выперла его голову из воды. Выбрался, мокрый, на берег, долго не мог отдышаться, зубами скрипел. А после и дума пришла: а что, ежели?.. Широка, ой, широка тут была река Волга, по-татарски Итиль. Здесь, на берегу, его и не караулил никто, почитай. Овцы мирно жевали траву на взгорке, а он стоял с долгим овечьим посохом в руках, в рванине своей, давно потерявшей и вид, и цвет, и думал. И думы были теперь об одном: о связке камыша да о том, как ее ловчей прикрепить к своей высохшей до звона и сильно полегчавшей шейной колодине. Размахиваясь, бросал он там и тут в воду щепки, обломки дерева и глядел, как их несет водою. Ибо понимал — самому не переплыть. Вся надея на то, что вынесет его течением к тому берегу… Ну, а потону… Но и это была не жизнь!
