Одно раздосадовало нынешнею весной. Шестого мая умер Василий Кашинский, без наследника умер. И Кашинский удел отошел тверскому князю. Старый супротивник опять осильнел. Алексий что ни то да придумал бы в сей трудноте. А Киприан не сумел. Али не восхотел? Не лежала душа к новому владыке. Как ни ломал себя, а не лежала! Чужой был болгарин. И все еще оставался чужим…
По мысли и солнце призакрылось заботным облаком, разом померкли краски, стальною синью покрылась река, четче, на потусклом дереве нижних городень выделились белокаменные тела храмов и ровный обвод городовой стены на холме. Свой город! Стольный! От сердца не оторвешь! Вздохнул широко, сильно. Нынче уж и по заглавию Митькой редко кто назовет!
Про стыдное — забылось. Помнилось лишь, как отчаянно рубился в битве. Про то и повесть сочинена Софронием Рязанцем; читанная, словно петая, перед князем с боярами в большой палате княжеских теремов… То, о чем мечталось когда-то, сбылось. Он вновь помыслил о Боб-роке, усланном ныне охранять западные рубежи княжества, быть может, Андрею Ольгердовичу пособить! Ежели хотя Полоцкий удел отойдет к Москве, великая то будет над Литвою победа! И Дмитрий Ольгердович там же, стерегут!
О Литве — пришло и ушло. Опять в очи и сердце вошли луга, полные косарей и гребцов, баб и девок с граблями, храм старого Данилова монастыря, переведенного в Кремник, в отдалении, россыпь изб, ямской двор и службы на сей стороне реки Москвы, и каменное ожерелье городской твердыни на том берегу, а под ним — разросшийся Подол, избы и терема Занеглименья, ошую и одесную далекое громозженье хором, уходящих к Яузе… Скоро поболе Нижнего станет город! А там — не уступит и Твери! Сохранил бы Василий власть и ярлык в своих, еще детских руках.
Умирать отнюдь не собирался московский князь, только еще достигший возраста мужества, но что-то словно овеяло его незримым крылом, заставив помыслить о наследнике… И с братьями не стал бы поперечен.
Хуже нет ссоры в дому. О сем помыслил тоже скользом, слишком хорош был и светел летний покосный день! И даже укорил себя, что возвращается с княжеской охоты вместо того, чтобы в рубахе белой, распояскою, с расстегнутым воротом, пройти с горбушею загон-второй. Тучен! Нынче внаклонку было бы вроде и тяжело…
После ратной надсады сердце стало шалить, то забьется из лиха, то слабость какая-то притечет в мышцы рук, и тогда — хошь с коня слезай. Нахмурил чело и вновь рассветлел ликом, и тень от облака в те же миги ушла с земли, удалилась туда, в боры, в Мещерскую, Владимирскую сторону…
В Коломенских волостях, где все созревает быстрее, уже зачинали жать хлеб. Тут пока приканчивают покос, а там, мало передохнув, примутся за жатву. Он уже срывал, раскусывал колоски. Чуть-чуть! Неделя какая постоит ведро, и можно зачинать валить хлеб.
Он тронул острогами бока скакуна. Конь пошел резвее. И всегда, подъезжая, начинал торопить себя: как-то там Евдокия? Вот-вот уже! Давно и спят поврозь. И, подумав о Дуне, вновь ощутил нетерпеливую тоску ожидания: ожидания дитяти, ожидания новых супружеских ласк…
Рассеянно кивнул боярину, выехавшему встречь. Вести были с литовского рубежа, мог и не торопить! Все одно, в дела тамошние не вступим, разве уже сами пойдут на Псков! Да и силы ратной опосле давешних потерь поменело. А опасу ради — Ольгердовичи с Боброком стоят на рубеже! Ничто, даже сейчас, не предвещало, казалось, ратной беды.
Шли дни, подходила и подошла жатва хлебов, Дмитрий терпел, начиная привыкать понемногу, велеречивые проповеди Киприановы. Хозяином болгарин оказался рачительным и добрым: при нем и иконное и книжное художества, заведенные тщанием Алексиевым и несколько пошатнувшиеся в последние лета, после смерти владыки, вновь обрели должный вид. Работали изографы, работали книжники, медники, злато-кузнецы; из мастерских владычного двора выходили шитые шелками, серебряною и золотою нитью многоразличные священные облачения: ризы и стихари, митры, резные посохи и посуда…
