Голубая комната. Gêne qui ressemble au trouble[462]. Знакомые вещи, которые вдруг кажутся чужими. Слова не те, которых ждали. Руки не те, которые должны были бы быть. Как говорят вещи! Как я умею их слышать. Amertume. Etonnement. Et – dégoût (pour la première fois)[463].
Летний сад с моей красивой ученицей. Желтые листья. Свежесть. Голубые дали.
День больших неназванных печалей.
Усталость, депрессия. Ах, все равно…
Господи, дай мне быть глупой! Дай мне дар безмятежной глупости и безмятежного счастья!
Мысли: всегда говорят – человек предал человека, человек предал бога. А что бывает, когда бог предаст человека?
Когда я в театре, я знаю, что я в театре, а не в жизни. А когда я в жизни, мне необходимо знать, что я не в театре.
Со вчерашнего дня (символический день пустоты!) начала писать по-французски заметки «О театре в жизни», об эллинских богах, о губной помаде и о всяких пустяках. Лилии, конечно, могут цвести и в Геркулануме – это поэтично. Но место ли им в борделе?
Мистификация достигает пределов гениального абсурда. Молчу и смотрю.
Индийская мудрость: «Смертные могут смеяться при мысли о том, что можно переплыть через великий океан – и это мой разум понимает. Но сердце не хочет вместить – и оно все же стремится прикоснуться к луне».
Я тоже все понимаю.
S.O.S.
Очень трудные дни. Больна. Неладное с легкими. Эндокардит. Шампанское и кровохарканье.
Читаю Энциклопедию. Книга очень большая. Интересно: как люди начинают сходить с ума?
В прошлом году в этот день мне показалось, что я ростовщик, что жизнь, ограбив меня дочиста в свое время, возвращает мне нынче долг с громадными процентами.
В этом году я думаю другое.
Всему свое время: наивности – тоже.
А есть ли пределы человеческой подлости?
Как много разрушено башен!
Сегодня в 6 часов 20 минут телефонный разговор с Р. (после долгого-долгого молчания). В сердце боль, руки дрожат. Голос ломается, и в голосе, и в глазах слезы. Это чувствуют. Знаю теперь: это был единственный человек, который меня ни разу не обманул и не предал.
Страшно жить.
Можно мне у Вас посидеть – поговорить о книгах, о персидских мистиках, о том, что было при мне, о том, что было без меня? Можно мне Вас поблагодарить – просто за то, что Вы существуете, за то, что с Вами и у Вас я всегда была светлой, высокой и чистой?
Ночью: ветер, вздутые холодные воды Фонтанки, тучи, пустые площади, пустые дома.
Какие страшные теперь понедельники! Очень ясное ощущение: ni rédemption, mais châtiment[464]. За все нужно платить.
Оказывается, мне есть чем платить.
День такой злобы и такой ненависти, которые могут быть названы олимпийскими. Пафос гнева дает неожиданные эмоции удесятеренных сил.
Только ненависть ведет к победам.
Почти животный, почти биологический ужас перед грядущим и признание своего собственного бессилия перед этим ужасом. Все силы сконцентрированы в одной точке: сохранение относительного равновесия.
Чувствую себя канатным плясуном, идущим над бездной. Причем с одного края канат подрезан.
Вечером был темный город, темные здания, предзимний холодок. На остановке ждала долго трамвая, мерзла, щурилась, слушала в себе почти осязаемый, почти ощутимый физический рост гнева, издевки, ненависти.
Часы у рынка показали: 9.15. Решила: поздно. Никуда не поехала, прошлась по темным улицам, снова слушая в себе рокоты бунта и радуясь им.
Потом работала, читала чужие письма и была в веселом настроении. Чужие письма говорят о чужой жизни. А какое мне, собственно говоря, до нее дело? В особенности, если эта жизнь ниже моей. Как люди боятся правды! Какие только маски они не надевают, чтобы скрыть эту правду (даже от самих себя!). И как смешно смотреть на все это – и видеть, видеть…
Я никогда не вела таких интересных психоаналитических разговоров, как за эти два последних месяца. И никогда еще – в столь короткий промежуток – мне не приходилось делать таких потрясающих открытий.
Все – как дым.
Холодно. Вечером недолго была на улице. Потом слушала пение. Смотрела на толпу. Стало еще холоднее, еще беспризорнее.
Потом – работа. Астрономия ведь тоже какое-то дело.
Поздно встали. День тусклый. Накануне – очень веселый вечер до 2 часов ночи, когда я даю в лицах (в жутком и смехотворном гротеске) серию моих поклонников.
Весь день – работа. Прекрасно работается, четко и удачно. Вечером Киса.
Работа. Неудачная поездка к портному. Опять работа. Чудесные петербургские гравюры: сумеречные часы после полудня, черная вода, снег на крышах, туман, слякоть, редкие огни в домах. Декабрь.
