Собирается дождь. Собственно говоря, сегодня я уже должна быть на даче в Пушкине. Но мучительно радуюсь идущему дождю: лишь бы остаться…
Остаться здесь, где мне трудно, где живут бреды и призраки, где для чужого счастья нужно быть не собой и уметь молчать и улыбаться.
Два случайных дня дома, в городе. Дни, которые скрываю от всех и в которых, однако, не нахожу радости.
На даче – множество чужих жизней, пересекающих мою дорогу[494]. В каждую жизнь словно вживаюсь, а своей как будто нигде нет. Еще раз: многоплановость, множественность фасеток, а подлинности не установить. Подлинное лицо видят немногие: краем – Дом; и подлинное лицо, по-видимому, неприятно и злобно, ибо вызывает разлады и непонимания.
Кто меня любит по-настоящему, кроме матери? Кому нужна моя подлинность с часами угрюмого и тяжелого молчания – и в особенности со всем тем, что кроется за этими часами молчания?
В Пушкине – приятные пейзажи. С природой – как и в 1937 году – не схожусь на «ты». Оцениваю, любуюсь – и остаюсь той самой, комнатной, городской и близорукой.
11 августа – день пейзажной постановки, принимавшейся мною вначале как подлинность. Потом оказалось – не то. Просто вообразилось, что я в гостях у Сезанна, на живописных берегах Луары, что мне дано болтать и слушать милый вздор, пить шампанское и черный кофе, есть сэндвичи, греть голую спину и думать, что все это – настоящее, что во всем этом – нечто, очень близкое к счастью.
Прелестный пейзаж Сезанна не может остаться для меня историческим воспоминанием.
Сколько названий можно дать этому пейзажу:
Quartier des Fauves[495].
Nimphe et Faune[496].
И даже: Angleterre[497]!
Нет во мне эллинства, нет во мне солнечной плоти! И зверь мой живет в подземелье византийских церквей.
Результат самого приятного для меня дня:
1) Вышеуказанные рассуждения, которые абсолютно никому не нужны.
2) Сожженная спина, отчего очень больно.
3) Температурный скачок.
и 4) Вдруг порозовевшая мокрота.
А кроме того, издевательский разговор с зеркалом:
– Ну, где же ваши полеты? Где ваши крылья? Где ваши стихи о непорочных лилиях и о принцах, носящих доспехи Белого Рыцаря?
Сегодня опять уеду на дачу. Не хочется. А впрочем, там хорошо только с детьми и с животными. И в тех и в других – отсутствие умной лжи.
Как мне все-таки трудно жить!
Да и живу я, как в каком-то сне: и я, и не я.
Кончилось дачное лето. Кончилась моя жизнь в нем. И вообще, что-то кончилось. Может быть, – а пожалуй, и наверное – закончила свое существование целая эпоха. Наступает новая. Я – на рубеже. И от этого и странно и неуверенно.
О будущем думать не только нельзя, но и невозможно.
Каждый день ночное радио приносит известия о мире, в котором больше нет мира.
1 сентября началась война между Польшей и Германией.
8 сентября немецкие войска вступили в Варшаву.
3 сентября в 11 ч. утра Англия объявила войну Германии.
3 сентября в 5 часов дня Франция объявила войну Германии.
На днях прорвана линия Зигфрида[498].
А 23 августа мы подписали пакт о ненападении с Германией. Пока мы – вне.
Сижу дома. Не работаю. Слушаю радио. Читаю газеты. Читаю книгу Мориса Тореза[499] и роман Хитченса «Bella Donna»[500]. Читаю воспоминания о Тургеневе. И все время слушаю: рушатся миры, рушатся стены эпох.
Передо мною, в узком, в моем, – тоже новая эпоха.
Russie – un lit.
France – boudoir.
Angleterre – salon Financier.
Allemagne – comptoir commercial.
Italie – guet à peu.
Pologne – ruines heroiques[501].
И дальше:
Polone – une hysterique.
Italie – belle fille sans tempérament, et qui devant le lit ouvert se dérobe préférant laisser un regret qu’une déception.
France – idealiste passionnée.
Russie – une fille sait qu’elle fatiguera toujours les hommes à qui elle se donnera. Elle a toujours un amant de réserve.
Allemagne – un soudard qui cherche moins une femme qu’un sexe qui rapporte.
Angleterre – vieille fille asexuée (spinster!) riche de traditions et de Souvenirs de famille[502].
В мире очень много шума. На Западе приближается странная война без сражений, без явных наступлений, с медленной и страшной концентрацией войск с обеих сторон, с пустыми сообщениями по радио, с потоплением кораблей и подводных лодок. На Востоке война закончилась (но закончилась ли?) перекраской географической карты: исчезла Польша (совсем исчезла – даже без надгробного памятника), к СССР прирезались Западные Украина и Белоруссия, к Литве – Вильно и какие-то виленские поветы[503], к Германии все то, что называется теперь «польскими областями» и что раньше называлось Царством Польским. Наши войска во Львове, в Перемышле: оттуда радио передает митинги на всех языках с русскими резолюциями.
Чемберлен и Деладье тоже разговаривают – и по радио и [в] своих палатах.
А мы говорим очень мало. Прямо мы не говорим вообще. Древний сфинкс России опять выступил на европейскую сцену – и лег молча.
А кругом все говорят, говорят.
