2 января. Среда. Бал у моей дочери Бобринской. Встречаю там Витте, который горько жалуется на московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича. Не имея серьезной подготовки к исполнению своих обязанностей, под влиянием окружающих его лиц и в особенности обер-полицмейстера Трепова (тоже чуждого всяким государственным познаниям офицера) великий князь вбил себе в голову, что для водворения в фабричном мире тишины и спокойствия необходимо дать рабочим все то, на что их подговаривают социалистические учители. Не входя в существо социалистических учений, Сергей Александрович думает, что проведение принципа, что реформы должны идти сверху, а не снизу, достаточно для разрешения столь сложных и жгучих вопросов, как дарование восьмичасового дня, установление заработной платы правительственной властью, участие рабочих в выгодах фабричных предприятий. По его распоряжению агенты тайной полиции устраивают сходки, на которых избранные для сего профессора читают на эти темы лекции и обнадеживают и без того сильное в рабочем классе брожение. Все это он в интимных с племянником своим разговорах успел провести в его взгляды, так что опасность серьезных усложнении каждый день усиливается влиянием самого правительства.
5 января. Суббота. Алексей Оболенский рассказывает прием, оказанный ему императрицей Марией Федоровной при представлении по случаю увольнения от должности товарища министра внутренних дел. Она стала упрекать ему его отставку главным образом ввиду того, что он мог бы представлять Государю дела в настоящем их виде, тогда как Сипягин по чрезвычайной ограниченности ума своего не в состоянии того делать. Оболенский тщетно доказывал ей, что по положению своему — товарища — он доступа к Государю не имел. Представление это происходило в Петергофе, и в заключение его императрица сказала Оболенскому: «Allez, allez chez mon fils et dites lui toute la verite».[673]
Оболенский пошел от императрицы на представление к Государю и тщетно три раза пробовал объяснить ему причины своего ухода. Государь всякий раз перебивал его на том основании, что все это он уже знает от Сипягина, и заводил речь о другом.
Не так привязывают к себе государи сердца честных людей.
Кстати о Сипягине. На днях он, обедая в яхт-клубе, до того напился пьян, что валялся на полу и, стоя на коленях, крестился и говорил: «Ей-Богу, я не виноват в издержках по дому!..»
В pendant[674] к доказательству об удачном выборе нынешних министров вспоминаю рассказ Сталя (лондонского посла). Один из сослуживцев министра иностранных дел Муравьева, найдя его в раздумьи, получил такой ответ относительно причины его задумчивости: «Размышляю о том, чем мог бы я рассмешить Государя на завтрашнем докладе».
7 января. Понедельник. Продолжительное заседание в Государственном совете. Соединенные департаменты под председательством графа Палена рассматривают новый проект Уголовного уложения. В этот день обсуждается глава о преступлениях против веры. Вместо Победоносцева (негодующего на оказываемое ему пренебрежение) является его товарищ Саблер, который в пространной речи настаивает на беспристрастии Синода и отвращении его к насильственным полицейским мерам в сфере религиозных верований, но затем при обсуждении каждой статьи утверждает, что Синод не может допустить вторжения враждебных ему элементов в сферу его деятельности и требует каторги, исправительного дома и т. п. за всякое проявление в какой бы то ни было форме твердого религиозного убеждения, не патентованного Синодом.
На днях в числе членов Финансового комитета представляюсь наследнику Михаилу Александровичу. Вежлив, любезен, приветлив, в мундире и андреевской ленте, усаживает нас и выслушивает кое-какие не совсем удачные заявления Сольского и Витте. При прощании остается в комнате, покуда мы уходим. Уезжая, передаю все эти замечания состоящему при нем полковнику Дашкову, виновнику такого доселе непривычного великим князьям поведения. Дашков отвечает: «Это новое издание».
9 января. Среда. Торжество раздачи наград ученикам в нашем Рисовальном училище. Члены совета: моя жена — председательница, я — ее товарищ, Е. А. Нарышкина, граф Павел Сергеевич Строганов, князь А. С. Долгорукий, И. А. Всеволожский (директор Эрмитажа), граф Бобринской (зять мой), председатель Технического общества генерал Петров, академик М. П. Боткин, а также приглашенные лица: министр финансов, председатель Департамента государственной экономии Чихачев, председатель Общества поощрения художеств Нечаев-Мальцев, много художников, фабрикантов и т. п., равным образом все наши ученики собираются в зале, где служится молебен с провозглашением вечной памяти[675]основателю училища барону Штиглицу, а затем многолетия служащим и учащимся в училище. По окончании молебна переходят в советский зал, где, во-первых, я произношу речь следующего содержания:
«Речь[676], произнесенная статс-секретарем Половцовым на годичном собрании Центрального Училища технического рисования барона Штиглица
9 января 1902 года
