Июнь 22. 1924 г. Был
у меня сейчас
Алексей Толстой.
Мы встретились
в «Современнике»
на Моховой.
Сегодня понедельник,
приемный день.
Много народу.
Толстой, толстый
в толстовке
парусиновой
и ему не идущей,
растерянно
стоит в редакции.
Неподалеку
на столе самоуверенный
Шкловский;
застенчивый
и розовый Груздев;
Замятин — тихо
и деловито
беседует то
с одним, то с
другим, словно
исповедует.
Толстой подошел
ко мне: «Итак,
по-вашему, я
идиот?» (по поводу
моей статейки
о нем в «Современнике»).
Я что-то промямлил
— и мы опять
заговорили
как приятели.
Его очень волнует
предстоящий
процесс по
поводу «Бунта
машин»3. Я стал
утешать его
и предложил
ему книжку
Шекспира «Taming
of the Shrew»*, в предисловии
к коей сказано,
что большая
часть этой
книжки написана
* «Укрощение
строптивой»
Тихонов в субботу был на писчебумажной фабрике Печаткина, которую теперь пускает в ход Московский Госиздат для своих надобностей. Съехались Отто Юльевич Шмидт и другие. Говорились обычные речи. «Эта фабрика— гвоздь в гроб капитализма», «открытие этой фабрики — великое международное событие». Все шло как следует — в высоком витийственном стиле. Вдруг среди присутствующих оказался бывший владелец фабрики, тот самый, в гроб которого только что вогнали гвоздь. Бабы встретили его с энтузиазмом, целовали у него руки, приветствовали его с умилением. Он был очень растроган, многие плакали. Он очень хороший человек — его рабочие всегда любили. Сейчас Дрейден на курсах экскурсоводов в Царском. Теперь их учат подводить экономическую базу под все произведения искусства. Лектор им объяснил: недавно зиновьевцы обратились к руководителю с вопросом, какая экономическая база под «Мадонной тов. Мурильо». Тот не умел ответить. «Таких нам не надо!» — и прав.
27 июня. В Сестрорецке. В пустой даче Емельяновой за рекой. <...> В курорте лечатся 500 рабочих — для них оборудованы ванны, прекрасная столовая (6 раз в день — лучшая еда), порядок идеальный, всюду в саду ящики «для окурков», больные в полосатых казенных костюмах — сердце радуется: наконец-то и рабочие могут лечиться (у них около 200 слуг). Спустя некоторое время радость остывает: лица у большинства — тупые, злые. Они все же недовольны режимом. Им не нравится, что «пищи мало» (им дают вдвое больше калориев, чем сколько нужно нормальному человеку, но объем невелик); окурки они бросают не в ящики, а наземь и норовят удрать в пивную, куда им запрещено. Однако это все вздор в сравнении с тем фактом, что прежде эти люди задыхались бы до смерти в грязи, в чаду, в болезни, а теперь им дано дышать по-человечески. Был с Лидой у Ханки Белуги, заведующей школьным районом: шишка большая. Спорили с нею о сказках. Она сказки ненавидит и говорит: «Мы тогда давали детям сказки, когда не имели возможности говорить им правду».
Читаю Фрейда — без увлечения.
Мура говорит: большой мяч познакомился под столом с маленьким.
Глядя на «Дома для детей», на «Санатории для рабочих», я становлюсь восторженным сторонником Советской власти. Власть, которая раньше всего заботится о счастьи детей и рабочих, достойна величайших похвал.
Суббота. Идет бешеный дождь. Я отрезан от дома. Голоден дьявольски. Уже 20 м. 3-го. Разбираюсь в своих мыслях о детях — и творчестве для детей. <...>
Третьего дня встретили в курорте Собинова. Он лечится д'Арсонваллем. У него дочка 4 лет «помешана на вашем Мойдодыре». Мы пошли с ним к проф. Полякову, «ушному и горловому». Проф. поселился здесь в курорте. <...>
Вспоминали вместе Дымова — вспомнил Соб. собственный стишок:
Ждали от Собúнова
Пенья соловьиного.
Услыхали Сóбинова,
Ничего особенного.
Сегодня у меня пятая ванна. Слаб. Разломило спину. Трудно двигаться. Дожди и ветры. Подлая погода.
Пятница 11 июля.
Сегодня день
рождения моего
милого Бобочки.
Он был утром
у меня, убрал
мою заречную
комнату. Сделал
из березовых
листьев веник,
замел, побрызгал
водою полы,
вынес мою постель
на балкон, выбил
палкой, вычистил,
потом взвалил
Муру на плечи
и понес ее домой.
Он очень любящ
и простодушен.
Сегодня после
обеда мы встретились
с ним,
Я достал гусеницу — отдал ему: большая, с осины, древоядная. Силы колоссальной, так и рвалась из платка — как автомобиль.
