17 февраля 1926, среда.
До сих пор дела
мои были так
плохи, что я не
хотел заносить
их в дневник.
Это значило
бы растравлять
раны и сызнова
переживать
то, о чем хочешь
забыть. Пять
литературных
работ было у
меня на руках
— и каждую постигла
катастрофа.
I. Роман
«Бородуля».
В тот самый
день, когда
«Бородуля»
должен был
начаться печатанием,
оказалось, что
«Красная Газета»
сокращается
вдвое. I и
II части
романа набраны
и висят у меня
на стене — на
гвоздике. II.
«Крокодил».
На рынке его
нет. В «Земле
и Фабрике» и
в «Госиздате»
приказчики
книжных магазинов
сообщают мне,
что покупатели
надоели им,
требуя «Крокодила».
А Тихонов уехал
и бумаги не
дал.
III. «Книга
о Некрасове»
стареет, дряхлеет,
но в «Кубуче»
нет денег, и
она не выходит.
И в довершение
всего — IV.
Пьеса «Сэди»,
переведенная
мною. Она окончательно
убила меня. С
«Сэди» было
так: ее одобрил
Надеждин, ее
согласилась
играть Грановская,
я ликовал, так
как премьера
была назначена
на 26-е и впереди
было по крайней
мере 30 спектаклей.
Но меня ждала
неудача и здесь.
Уже пьеса появилась
на афише, уже
художник Левин
приготовился
писать декорации,
уже мне предложили
получить 200 р.
авансу, вдруг
обнаружилось,
что эта же пьеса
в другом переводе
должна пойти
в Акдраме!!!! Меня
даже затошнило
от тоски и обиды.
Эти двести
рублей были
мне страшно
нужны — купить
пальто М. Б-не,
и вот! Оказалось,
что «Комедия»
сама виновата:
получив от меня
пьесу, не зарегистрировала
ее в каком-то
учреждении,
а Акдрама
зарегистрировала.
Вся моя боль
от регистрации!
Я взвыл и побежал
в Александринку
к Юрьеву. Юрьев
(он был еще в
прическе Чацкого)
с простодушным
видом сообщил
мне, что в этом
году они не
думают ставить
«Сэди», поставят
в будущем, но
— хе, хе! — не
позволят «Комедии»
ставить ее в
этом году. Что
мне было делать,
бедному неудачнику!
Я, чтобы забыться,
перевел вместе
с Колей пьесу
«Апостолы»
и отдал ее в
Большой Драмтеатр,
а также принялся
писать статью
в защиту детской
сказки. Но
походив в
Педагогический
институт, поговорив
с Лилиной, почитав
литературу
по этому предмету,
я увидел, что
неудача ждет
меня и здесь,
ибо казенные
умишки, по команде
РАПП'а, считают
нужным думать,
что сказка
вредна.
Это был пятый
удар обухом,
полученный
мною, деклассированным
интеллигентом,
от ненуждающегося
во мне нового
строя, находящегося
в стадии первоначальной
формации. Самое
ужасное то, что
все эти пять
неудач неокончательные,
что каждая
окрашена какой-то
надеждой и что,
вследствие
этого, я обречен,
как каторжный,
каждый день
ходить из «Кубуча»
в Госиздат (по
поводу «Крокодила»),
из Госиздата
в «Красную
Газету», из
«Красной Газеты»
в Главпросвет
(по поводу пьесы),
и снова в «Кубуч»,
и снова в Госиздат.
От этих беспросветных
хождений тупеешь,
мельчаешь,
жизнь проходит
мимо тебя,— и
мне вчуже себя
жалко: вот писатель,
который вообразил,
что в России
действительно
можно писать
и печататься.
За это он должен
ходить с утра
до ночи по
учреждениям,
истечь кровью,
лечь на мостовую,
умереть.— Дело
сложилось так,
что для того,
чтобы вышла
моя книжка о
Некрасове, я
должен каждый
день ходить
в «Кубуч»,
подстерегать
бумагу, не получена
ли, не отдадут
ли ее в другое
место и т. д. Из-за
пьесы нужно
каждый день
ходить к Авлову,
в репертком
и т. д. Потому-то
и не пишу дневника,
что эти путешествия
(в страну канцелярий)
тяжелее всех
путешествий
Шэкльтона,
Стэнли, Магеллана.
Впрочем, и в
этой Канцелярландии
есть свои приключения
— напр., с тов.
Костиной. Чуть
только мы узнали
о несчастии
с «Сэди», мы
отправились
в Губполитпросвет
(кажется, так)
— и просили
аудиенции у
т. Костиной.
(Мы: т. е. Папаригопуло,
Голичников
и я.) Костиной
не было, но
Папаригопуло
встретил ее
на лестнице,
и она горячо
обсуждала с
ним историю
с «Сэди». Ждали
ее, всё нет. Пришли
через час. Нам
сказали, что
она уволена
— и вместо нее
назначен какой-то
другой!!! Уволена
в час.
Уволен также
и Острецов —
милейший и
пьянейший глава
Гублита. Я встретил
его в коридоре,
и мы горячо
простились.
Даже на этой
должности он
умудрился
остаться персонажем
Вл. Маяковского.
Ко всем моим
личным печалям
прибавились
и не-личные.
Во-первых, меня
потрясло решение
по делу Ива.
Его осудили
на 5 лет со строгой
изоляцией
только потому,
что он не актер,
не сумел понравиться
судьям, говорил
некстати о
своем университетском
образовании
и пр. Уверенность
в его невиновности
у меня полная.
