Он совсем особенно крестился перед церквами. Во время самого любопытного разговора вдруг прерывал себя на полуслове, крестился и, закончив это дело, продолжал прерванную фразу. Коля читал свои «Моря» Лиде. Ей понравилось.
7 октября. Сегодня был у Энгеля. Очень мягко и как-то не начальственно! «Бармалея» мы вам разрешим». Говорили с ним о Клячке — он вполне одобряет наш «Кооператив». Оттуда в Госиздат, заключать договор на Мюнхгаузена.— О! оттуда в Дом Печати по поводу своей квартиры. <...>
11 октября. Был
вчера с Лидой
у Тынянова. Он
сам попросил
прийти — позвонил
утром. Мы пошли.
Лида шла так
медленно, с
таким трудом,
что я взял извозчика.
Тынянова застал
за чтением
своего «Некрасова».
Ах, какое стихотворение
«Уныние» —
впервые читаю
его в исправленном
виде. Но о примечаниях
говорить избегает:
видно, не нравятся
ему. Есть у него
эта профессорская
вежливость
— говорить в
глаза только
приятное. Читал
свою повесть
о поручике
Киже. Вначале
писано по Лескову,
в середине по
Гоголю, в конце
— Достоевский.
Ужас от небытия
Киже не вытанцевался,
но характеристики
Павла и Мелецкого
— отличные,
язык превосходный,
и вообще вещь
куда воздушнее
Грибоедова.
Он сейчас мучается
над грибоедовским
романом. Прочитал
мне кусок — о
том, как томит
Грибоедова
собственное
Горе от Ума —
пустота, бездушие,
неспособность
к плодородящей
глупости, и мне
показалось,
что обе эти
темы — о Киже
и о Грибоедове
— одинаковы,
и обе — о Тынянове.
В известном
смысле он и сам
Киже, это показал
его перевод
Гейне: в нем
нет «влаги»,
нет «лирики»,
нет той «песни»,
которая дается
лишь глупому.
Но все остальное
у него есть в
избытке — он
очарователен
в своей маленькой
комнатке,
заставленной
книгами, за
маленьким
базарным письменным
столом, среди
исписанных
блокнотов, где
намечены планы
его будущих
вещей: повести
о Майбороде
и об умирающем
Гейне (причем
Майборода —
в известном
смысле тот же
Киже), он полон
творческого
электричества,
он откликается
на тысячи тем,
он говорит о
Сапире, о влиянии
Некрасова на
Полонского,
о кинопостановке
«Поэта и Царя»
(«есть такой
Гардин, прожженный
режиссер, которому
плевать на
Пушкина, вульгарный
как...»— пропуск
в оригинале.—
18 октября, вторник. <...> Третьего дня был у Тынянова. Пишет каждый день с утра до двух своего Грибоеда. Читал куски. Мне больше всего понравилась главка «Что такое Кавказ» — в ней есть фельетонный блеск. Остальное тускловато. Сашка — под Смердякова чуть-чуть. Но кончив читать, Тынянов стал рассказывать будущие главы романа — упоительно! Он четко знает каждую строку, которую он напишет в романе, все уже у него обдумано до последней запятой. Так как при этом он показывает позы своих героев, говорит их голосами, то выходит прелестно. Очень талантливо показал он Бурцева, рогатого декабриста. Потом мы пошли в комнату Инны, и она читала нам стихи своего сочинения, очень смешные, вроде того, что
Ах, Евпатория!
Ты не знаешь, как печальна моя история!
На стене у Инны висит, к моему удивлению, коврик с изображением моего Крокодила —
Опечалился несчастный Крокодил.
Оказывается, что в Мюре и Мюрелизе продаются эти коврики в огромном количестве. <...>
23 октября. <...> С «Крокодилом» худо. Нет разрешения ни в Москве, ни здесь. А между тем с 1-го ноября над детскими книгами воцаряется ГУС, и начнется многолетняя канитель. <...>
27 окт. 1927. <...> Сейчас получил от Веронского письмо: «Крокодил» задержан из-за ГУСа — т. к. с 1-го ноября эти книги должны проходить через ГУС. <...> А здешний Гублит задержал вчера все представленные «Радугой» мои книги, в том числе и «Крокодила». Oh, bother!*
* О, морока!
Вчера я сдал в «Academia» на просмотр Александру Ал-чу Кроленко свою книгу «О маленьких детях». Он обещал дать в субботу ответ.
Сейчас мы с Маршаком идем в Гублит воевать с тов. Энгелем. Если он будет кобениться, мы поедем в Смольный — будем головою пробивать стену. И пробьем, но чего это будет нам стоить. Вчера Маршак повернулся ко мне опять своей хорошей стороной. Он третьего дня выслушал начало Лидиной книжки — и отнесся к ней с большим энтузиазмом, горячо, юношески. <...> Вчера мы шли с ним домой, и он очень сантиментально говорил, как надоела ему эта пустая и праздная жизнь, как хочется ему вырваться из Госиздата, как хочется ему говорить о возвышенном, как светла была его встреча в Москве с Татлиным и пр. и пр. и пр.
На Лиду он произвел очень хорошее впечатление: впечатление большого человека. Она говорила, что он хорошо и проницат. рассуждал о Толстом.
