У Бобы был на пальце ноги нарыв, Мария Борисовна хотела сделать ему компресс и предсказывала от компресса облегчение, он же стоял за то, что нарыв нужно проткнуть М. Б. не хотела и слышать об этом. Он покорно подчинился ее компрессу, но вечером, читая мне вслух, проткнул иглой нарыв, и наутро все прошло. М. Б. говорит: «Видишь, как подействовал компресс!» Он с лицемерной покорностью слушает ее — и усмехается.
Ехали мы в Стрельну
весело. Купили
на станции
журнал «Бич»
— Толстовский
номер, и несколько
булок. Боба
жадно проглотил
и то и другое.
На станции —
извозчик в
очках усадил
нас троих — к
яхтклубу. Яхтклуб
на берегу залива
— лед отличный,
скользят буера,
но как? Их возят
буермены туда
и сюда, п. ч. ветру
ни малейшего.
Но я вообще был
рад подышать
свежим воздухом
и забыть обо
всем, Фельтен
был очень мил,
все извинялся,
как будто безветрие
— его вина. Боба
и Женя впряглись
в буер и возили
меня по заливу,
так что, закрыв
глаза, я чувствовал
себя на несущемся
под парусами
буере. С Фельтеном
мальчик — музыкант,
Вова — талантливое
лицо, очень
милый. У него
мать в сумасшедшем
доме, отец пропал
без вести, есть
злой и пьяный
вотчим, Фельтен
и заменяет ему
отца. Вообще
у Ф. много приятелей
среди подростков,
и держит он
себя с ними
отлично, п. ч.
он и сам подросток:
любит буер,
фотографию,
путешествия
и больше ничего.—
Сегодня я читаю
лекцию о Горьком
и по этому случаю
ночью, проснувшись,
стал перелистывать
«Жизнь Самгина».
Отдельные куски
— хороши, а все
вместе ни к
чему. Не картина,
а панорама, на
каждой странице
узоры. Сегодня
в Пушкинский
Дом я пришел
на работу рано:
был только Ст.
Ал. Переселенков,
хромой, глухой,
заикающийся,
очень некрасивый
старик, который
сегодня показался
мне прекрасным.
Он заговорил
о моей статье
«Подруги поэта»5
— и, признав,
что она «талантлива»,
стал очень
задушевно
порицать мое
отношение к
Зине. «Вы говорите,
она пошла в
баптистки...
Что ж, разве
заурядная
эгоистичная
женщина пойдет
в баптистки?
Вы говорите,
что она отдала
им все деньги
— значит, она
была искренний
бескорыстный
Второй раскрылся
вчера предо
мной человек:
Пыпин, Николай
Александрович.
Он только что
встал с постели,
у него был грипп;
подошел ко мне,
милый, седой,
с очень молодыми
глазами,— и
вдруг покраснел
от злости и
сказал буквально:
«Я из-за вас
три дня страдал,
я читал вашу
статью с отвращением
и теперь даже
спрятал ее от
себя, чтобы не
мучиться вновь.
Я так благоговею
пред
Утром рано был в «Красной». Много писем от читателей о детском языке. Оказывается, Иона потерял мое письмо в редакцию — «Госиздат и Некрасов», придется писать его вновь. Сегодня вечером я читаю в двух местах лекции.
Это по-дурацки изнурительно вышло: меня пригласили на 23-е читать о Некрасове в Драмсоюзе, я согласился. Потом пригласил «Модпик» читать о Горьком 30-го. Я тоже согласился. А сейчас оказалось, что Драмсоюз перенес мою лекцию с 23-го на 30-е. Хуже всего то, что обе эти организации в лютой между собою вражде. <...>
В Драмсоюзе Геркен — опереточный либретист с золотым браслетом. Публики мало, все больше старушки. Геркен рассказал мне о посещении Горького. Перед тем как поехать в Сорренто, он, Геркен, побывал в Берлине у Марии Федоровны, жены Горького. Она говорила: «Вы только не тревожьте А. М. рассказами о моем нездоровье. Он может сильно взволноваться, испугаться. Вы знаете, какой он впечатлительный». Но приехав в Сорренто, Геркен даже и не мог повести разговор о Марии Федоровне, п. ч. всякий раз, когда он заикался о ней, Горький менял разговор... «Марья Федоровна...» — начинал Геркен. «А какая в Берлине погода?»— перебивал Алексей Максимович.
В Драмсоюзе был писатель Василий Андреев, пьяный, который сидел в первом ряду и, когда Ник. Урванцев декламировал стихотворения Некрасова, кричал: «плохо!» «перестаньте!» и пр. Я пробовал его урезонить — он ответил: «Но ведь действительно плохо читает!»
Но во время моего чтения он крикнул: «Видишь, я молчу, потому — хорошо!» Вот и все мои лавры. Стоило из-за этого не спать ночь и истратить на извозчика 1 р. 50 копеек! (Если буду жив.)
