Встал поздно. Зашел к Чичериным взять «La belle Hélène». Софья Вас<ильевна> едет в Дрезден завтра. Читал им «Весну», очень понравившуюся. У Ивановых были злы и подавленны; предлагали мне «Эме» издать под их фирмой, только чтобы их книги вышли раньше; если не очень долго, то не все ли мне равно, хотя «Ярь» мне совсем не нравится{420}, и притом, если будут во внешнем виде иметь значение мнения Аннибал и Городецкого, то это не сулит хорошего. Зашел к Волош<иным> за «Крыльями», они собирались ко мне, но их задержал Джунковский. Звали меня летом к себе в Крым гостить, были милы, но в больших дозах он довольно непереносен. Начал писать «Лето», изнывал, ожидая гостей. Наконец они пришли. Судейкин, Феофилактов, Нувель, Гофман, Городецкий. Судейкин делал набросок, портрет он будет писать без меня; очень черный еп face, за головой венок, в глубине 2 сер<ебряных> ангела{421}; говорил, что в субботу было подчеркнуто наше общество, его, Феофил<актова>, Нувеля и мое, что будто я и Вальт<ер> Фед<орович> имеем репутацию, что о нем носятся самые ужасные слухи, что он хочет ближе узнать мою музыку, чтобы меньше ее любить. Феоф<илактов> был скучный, вялый и молчаливый. Играли много; Феоф<илактов> и Судейкин оставались очень долго; последний все тащил первого уходить, а [второй] первый назло не уходил. Наконец, Судейкин сел в кресло и сказал: «Ну, я остаюсь на сколько тебе угодно и отвечаю правду на какие угодно вопросы, и первое, что я скажу, что я не знаю человека более талантливого, чем Мих<аил> Алекс<еевич>, и все время буду это говорить». Феоф<илактов>: «Ну, а любишь ты Мих<аила> Ал<ексеевича>?» — «Люблю». — «Как?» — «Как угодно». — «Всячески?» — «Всячески». — «А я, вы думаете, люблю Вас?» — «Любите». — «Отчего вы это думаете?» — «Я это чувствую». — «С каких пор?» — «С первой встречи». — «Вы знаете, что я вас не люблю, а влюблен в вас?» — «Знаю». — «Вас это не удивляет?» — «Нет, только я не думал, что вы будете говорить при Ник<олае> Петр<овиче>». — «Вам это неприятно?» — «О, нет». — «А если бы я не говорил?» — «Я бы сам Вам сказал». — «Первый?» — «Первый». — «И вам не жалко, что это сказал я?» — «Нет, я очень счастлив»{422}. Феофилактов слушал, слушал и наконец объявил, что давно так приятно не проводил времени, как сегодня, и что это приятнейший вечер в Петербурге для него. Вот странно! Номер с «Любовью этого лета» обещал устроить с рисунками Судейкина, которому обещал отдельный номер около этого времени{423}. Недурно для начала. Зовут в Москву. Гофман, кажется, очень проскучал, я с ним почти не говорил, не пришлось. Но «Весна» всем очень нравится.
Уходил на почту отсылать «Черта»{424}. Написал письма Судейкину и Ремизовым, приглашая их на четверг{425}. Пришла неожиданно Екат<ерина> Апол<лоновна>, но я поехал все-таки к Сомову раньше ее ухода. Там были Званцевы, Анна Андреев<на>, Добужинские, Лебедевы и Нувель. Было довольно скучно. К<онстантин> А<ндреевич> мне сообщил последнюю новость, рассказанную ему Вилькиной, что Сомов отбил меня от Нувель. И вообще там много про меня говорили. Сомов ожидал, что я влюблюсь в Судейкина, и не упал в обморок, стал его хвалить, одобрять мой вкус, но все-таки показался обиженным. Втроем было мило болтать как прежде, хотя денег у меня и нет.
Написал письмо Судейкину, никуда не выходя написал все «Лето» и новый номер музыки к «Весне». Сережа на суд Гафиситов не пошел. К Ивановым пришел Юраша, которого насилу удалось спровадить. Издания Ивановых выйдут в очень скором времени, но мне не хочется причисляться к «яровым» поэтам. Мне было очень весело, я все танцовал, Диотима спросила о моей радости и сказала, что она знает, первая буква «С», вторая «У», что она со мной говорила на извозчике о нем после первого вечера у Коммиссарж<евской> и тогда же предположила; потом слышала, что он был у меня, что «Весна» посвящается ему, о чем не без некоторого негодования сообщил ей Городецкий, потом моя радость — и вот она все знает. Сначала судили Сережу и Renouveau; к первому отнеслись довольно строго и по заслугам, раз он сам не дорожит, не стремится и не проникся до того, что мог не пойти просто потому, что боялся скуки и гнева Диотимы. Второй вывернулся. Были в костюмах, но диваны слишком далеки. Предложили новых: Гофмана, Сабашникову и Судейкина. Сомов говорил, что думает и верит, что я буду продолжать его любить, но секретничает о чем-то с Renouveau о предосудительном, за что я сержусь на Вальтера Федоровича. Городецкий написал отличные стихи.
