Опять целый день дома. Перед Каратыгиными заезжал к Сапунову, не бывшему дома. В «Руси» рисунок: «Кузмин исполняет „Куранты любви“ в кружке молодых»{605}. Ничего похожего, но важен самый факт и подпись. У Каратыгиных была Ал<ександра> Никол<аевна>, все еще энервированная, Лидия Ника<н>д<ров-на>, Вадим и Юр<ий> Никандр<овичи>, Соколова; «современники» выбрали 5 романсов. Каратыгин ожидает скандала, находя, что по отношению ко мне явилась партийность в обе стороны. Возвращался пешком. Возвр<ащаться> издалека пешком поздно имеет в себе что-то влюбленное; к тому же была луна и звезды. Ночью мне показалось, что я умираю, сердце не билось, дышал с трудом, беспокойство было крайне усиленно.
Выходил только ненадолго пройтись перед обедом в ясный ветреный день. Слегка болела голова, очень нездоровилось. Переписывал, писал. Поджидал Сапунова. Он пришел поздно, пили чай, читал ему новые вещи, очень дружественно болтали. Пошли к Ивановым, народу была куча, читали о поле Волошин, Бердяев, Иванов; какой-то кадет из Одессы говорил долго и непонятно{606}. Городецкий устраивал в других залах какую-то собачью свадьбу. Потом читали стихи; я, Ремизова, Сапунов, Сабашникова и Иванов, удалясь в комнату Л<идии> Дм<итриевны>, снова устроенную по-гафизски, отдыхали, я играл на флейте, потом пел, а Сабашникова танцевала. Голубоватое небо в окнах на розовой стене, фигура Марг<ариты> Вас<ильевны> в голубом, танцующая, камелия, стоящая посередине, — все было отлично. Я назвал на среду Троцкого, юнкера Наумова, студентов и пр. Говорил с Шапир о романсах. Мейерхольд опять что-то затевает в посту, врет, конечно. Иванова, зовя меня в субботу, хотела поставить пастораль. Мне без себя не хочется. Венгерова на рожденье пригласила. Провожали Серафиму Павловну, т. к. Ремизов ушел еще во время кадета. Было страшно много народа. Я очень был хорошо настроен, хотя и болела голова. В «Биржев<ых ведомостях>» ругают меня, Городецкого и Ремизова{607}.
Опять дома; переписывал; после обеда пошел к Ивановым, у них были Чулков и Гофман, торопящийся на реферат. Портрет писался очень удачно. Потом я пел немного, вспоминая прошлую весну, Лидия Дмитриевна тоже пела, шутили, смеялись, были очень милы. К «современникам» не поехал; дома застал Тамамшева, потом вдруг приехал Павлик. Он опять в стеснении (иначе бы и не приехал), похудел, немного погрубел. С какой-то печальной любовью прижимал я к себе это тонкое, гибкое, горячее тело. Отчего я не люблю никого, хотя бы себе на муку! Письмо от Людмилы, просит принести читать дневник, рассказ etc. Билет на Тарутинский концерт.
Ясно. Ходил за папиросами и бумагой, написал стихи Сереже{608}. Книжка от Гофмана с трогательною надписью{609}. Дома была тетя; приехала Ек<атерина> Апол<лоновна>, ждали гостей, но я пошел рисоваться; рожденье Вяч<еслава> Ив<ановича>, много цветов, пришел новобрачный Пяст, Вяч<еслав> Ив<анович> говорил, что у меня будут meisterjahre[229], когда центр тяжести перенесется в творчество, или я скоро умру. Сабашникова учила танцы «Курантов». Волошин будет читать в Москве реферат о «путях любви», цитируя меня, и поместит его в «Факелах»{610}. Пошли с ним к Щеголевой, там были Сологуб, Мирэ, Сюннерберг, Гофман и таврические. Было скучно. Сологуб чем-то насмерть обижен, Волошин говорил про астральные тела. Я очень неохотно, нехорошо и скучно пел «Куранты», болтали, рано уехали. У нас были еще гости, так было несносно от болезни шеи, что не стал всего делать, что нужно было бы и что хотел. Завтра настоящее начало. У Павлика не был, а он сегодня имянинник.
Ходил по делам, на почту, зашел на минутку к Чичериным. Очень болит шея, на которой нарыв, держусь вроде кривошейки.
«Руно», где Розанов безграмотно ругает меня и Брюсова и пасквиль Белого на Иванова{611}. Приехал Павлик. Одевшись, поехали обедать в «Вену», я сидел, как кривошейка. Оттуда проехал к Ивановым. У Л<идии> Дм<итриевны> был Чулков, т<ак> что дневник читали только вчетвером. К Сологубу не поехал, будучи в жару. Спал плохо.
Был у Ивановых, рисовался, читал дневник. У Венгеровых были Сомов, Нувель, Бакст и Смирнов. Пили, ели, пели, читали, тушили свет, все целовались. Только бедная Зин<аида> Аф<а-насьевна> все оставалась без партнера. Смирнов серьезно целовался, делая langue fourrée[230], даже шепча: «Милый, прекрасный». Меня это очень мало трогало. Разошлись в шестом часу.
Болит шея, не выхожу, не переписываю.
