Страшная жара, никуда не выхожу. Все прибираю, приходилось чуть не 5 раз ставить самовар то себе, то зятю, то тете. Зять уехал, оставив мне разные поручения. Тетя еще долго сидела, мирно беседуя и все более и более напоминая маму. Не мог дождаться времени идти в Таврический, особенно не выходя с утра на улицу. Сначала прошел в бесплатный{286} и почитал «Aventurier» у пруда, была чудная погода, играли в теннис, не сиделось, пришел очень рано и сидел за театром на скамейке. Наконец увидел canotier Павлика; пройдясь раза три, причем старший Фогель, что-то про меня рассказывал какому-то седому господину, кивая и улыбаясь, — я предложил в такой чудный вечер проехаться опять в «Славянку», т<ем> более что я целый день ничего не ел. Павлик был очень мил и нежен, но грустен, будто бы от моего близкого отъезда. Но он несколько опьянел, так что, сначала все стоня, что не хочется домой, заснул до половины 5-го, когда уже решил остаться до утра. Спали часа четыре, и есть особая прелесть всей ночи вместе, разрумяненного сном лица, разнеженного, слегка в испарине тела. В четверг хорошо бы съездить в Сестрорецк вместе, купаться в море, есть вишни, обедать. Прислали корректуры{287}.
Встал рано проводить Павлика и в окно смотрел, как он пошагал по Таврической, но он, не подозревая меня смотрящим, не обернулся. Вчера был тараканий морильщик, их не поспевают выметать. Некоторые спаслись ко мне в комнату и на большом паркете бегают, опьяненные, тыкаясь друг в друга, и вдруг, падая на спинку, издыхают в конвульсиях, будто в веселой пляске. Я долго смотрел на это. Отослал корректуры, ездил к парикмахеру и за покупками. От Сережи письмо, поскорей бы ехать, но как с деньгами, долг В<альтеру> Ф<едоровичу> — это прямо свинство! От Иова извинение, что не может сейчас отдать денег, если не верю, пусть возьму назад часть книг. Жара ужасная. Удастся ли завтра Сестрорецк, «Славянка» и отъезд, главное? Пошел к Ивановым, но, не застав их, отправился к Ек<атерине> Ап<оллоновне>, она поедет числа 10-го в Мытниково, звала меня с собою, даже предлагала в долг. Пошел в Тавриду, внезапно увидел Нувель, он вчера приехал; я был страшно рад, звал его завтра, сегодня пить чай. Пришел Павлик с Шурочкой. Павлик похудел, м<ожет> б<ыть>, и побледнел, но мне кажется еще лучшим; жалуется, что все не высыпается. Пройдясь немного, пошли домой. Пока я готовил чай, В<альтер> Ф<едорович> беседовал дружески с Павликом, потом опять начал меня изводить; я чуть не рассердился, когда В<альтер> Ф<едорович> сказал про меня, что это не XVIII в., а Тик и Новалис. Играли Шуберта и «Faust’a». Было очень жарко, и Нувель сидел без пиджака; пили Шабли и ели сладкое, горели свечи. Когда В<альтер> Ф<едорович> ушел, Павлик стал мне гов<орить>, зачем я сержусь, разве я не понимаю, что это — шутки, что, во-первых, он Нувелю совсем и не нравится; ну, уж этой морки я окончательно не выдержал и совсем разгорячился, т<ак> что нужно было всю ласковость Павл<ика>, чтобы меня успокоить. Завтра собир<аюсь> в Сестрорецк. На Галерную прислали деньги, но получить их пока нельзя. От Врасской письмо ко мне, на кв<арти>ру Нувель, с каким-то вздором о Бальмонте. В<альтер> Ф<едорович> может поехать в Василь. Вот было бы чудно! Я не могу поверить.
