Так беспримерно закончила Россия эту войну… В первый еще раз страна, в сущности еще не побежденная, но с совершенно обессиленной волей, отказывается просто формально признать себя побежденной и, как собачка, подымает лапки кверху, сдаваясь на милость и немилость… Случай во всемирной истории беспримерный, своеобразный и во многих отношениях знаменательный… Все традиции «войны» и «мира» нарушены без сомнения, могущественные «победители» озадачены. Что же теперь? Вступит ли в силу вечный закон «горе побежденным»? Или социал-демократическая организация германского народа, наиболее серьезная сила из всех существующих в Европе, окажется настолько внушительной, что герм‹анский› империалистический бульдог не решится кинуться на Россию, так жалостно поднявшую лапки и обнажающую беспомощно свои чувствительные места… Изумленный мир ждет ответа на этот вопрос, еще впервые поставленный в такой изумительной форме…
Святая простота! Мне пишет бывшая эмигрантка В. Фишбейн из Курска. Ее муж Дав‹ид› Ф‹ишбейн› социал-демократ — меньшевик постоянно воевал с большевиками, владычествующими в Курске (в том числе есть и свящ‹енник› Ломакин, громящий «интеллигенцию и жидов»). В конце концов его арестовали. На требование постановления об аресте и составления протокола приехавший к нему на допрос большевистский следователь написал, что Давид Ф‹ишбейн› обвиняется в том, что «воспользовался свободой совести и слова»!
Это кажется смешно, но, в сущности, это знаменательнее, чем может казаться. За словом стоит понятие. За словами неопределенными и смутными — такие же неопределенные и смутные понятия. Этот «следователь» знает, что слова «свобода слова и совести» нечто такое, чего одни добивались, другие преследовали при прежнем строе… Теперь правительство другое, конечно, но предмет, который, по простодушному мировоззрению таких простецов, помогает Ленину творить историю, остался тот же. Царское правительство искореняло свободу слова. Ленин ничем не хуже царского правительства. Очевидно, и ему нельзя терпеть такого беспорядка!
Бог вещает устами младенцев!
С 1 февр‹аля› большевистское правительство ввело календарь по новому стилю. Так что теперь уже считается у нас 21 февр‹аля›16. Это «реформа», с которой большевизм, пожалуй, и справится, хотя и то… едва ли!
Вчера Авд‹отья› Сем‹еновна›17 была в банке. Мне прислали гонорар за издание моей брошюры18, но получать его можно лишь по частям: большевики «социализируют» капиталы. В утешение один из крупных служащих банка сообщает ей, будто получены достоверные известия, что австрийцы предъявили ультиматум большевикам: в десятидневный срок очистить Украину. Мы, дескать, заключили с Украиной мир и обеспечим его действительность. Это говорилось с радостью: дескать, безобразиям большевиков над банками и карманами состоятельных людей будет положен конец. Но во мне повернулось больное сердце: вот оно, настоящее мазепинство! Россия беспомощна, и Украина будет кромсать ее вместе с австрияком! Теперь они, конечно, разинут рот уже и на Одессу…
Вот истинно буржуазное (пожалуй, карикатурно буржуазное) отношение к войне: пусть кромсают по живому телу Россию — лишь бы не трогали наших денег. На противуположном полюсе такой же карикатурный «социализм». Пусть пропадает отечество, пусть его захватывают немцы, — и да здравствует война за «классовые интересы». Конечно, ни умный социализм, ни умная буржуазия за эти карикатуры не ответственны.
В Петрограде отпраздновали юбилей «Рус‹ского› бог‹атства›» 19. Вся прогрессивная печать отнеслась к нему очень тепло.
У нас введен новый стиль. Таким образом, благодаря большевикам мы все-таки шагнули вперед на 13 дней.
На днях получил письма Сергея Малышева20. У него соседи-крестьяне («комитет» и без комитета) забрали все до кур и запаса солонины. Из этого запаса назначили ему самому и няне-старухе, кажется, по 4 ф‹унта›. На старика Жебунева21, живущего у него, не отпустили ничего, а также и на рабочих-военнопленных. «Взяли все, оставили только дом с домашним хламом». Но теперь пишет, что «углубление» приостановилось. «Сегодня приходил сельский комитет и объявил, что мне назначены 2 лошади и 2 коровы. И на том спасибо. Хлеба оставили 120 пуд‹ов› и пока — право жить в доме. Я этому обрадовался, т. к. с течением времени можно будет отправить деда (С. А. Жебунева) в Харьков по железной дороге. Его положение меня смущает: он такой слабый и беспомощный… Повинностей граждане не желают платить. Больницы и школы предположено закрыть».
Во время боя в Киеве22 полки Сагайдачного и Хмельницкого перешли на сторону большевиков. Войска Рады уже выбили было красногвардейцев из арсенала, когда измена этих полков отдала арсенал опять большевикам. К вечеру 17-го арсенал опять перешел к украинцам, и им удалось разоружить значительное число солдат полка Сагайдачного. Что же касается богдановцев, то они в большинстве опять сочли благовременным отказаться от большевиков и опять признать Раду.
