Я написал письмо в редакцию «Известий» в опровержение гнусной статьи Пятакова о красном терроре и занес ее в редакцию (в бывшем дворянском доме). Многие сомневались, напечатают ли ее. В редакции я никого не застал и оставил статью какому-то конторскому юноше. Но когда пришел домой, то скоро после меня явился один из сотрудников «Известий» и сообщил, что статью тотчас же снесли (в том же бывшем двор‹янском› доме) к коммунистам. После получасового обсуждения решено статью напечатать «в дискуссионном порядке». Предполагается, что Пятаков будет возражать.
В чрезвычайке творятся необыкновенные мерзости. Провокационное дело Храневич дает простор для них в особенности. Арестована молодая девушка, дочь старика Храневича и почти девочка Высоцкая. Как и в деле Пац, происходят запугивания и гнусные предложения. Действует особенно какой-то пожилой человек, по фамилии Барнаевский[38], называющий себя должностным лицом особого отдела. Он сменяет свои гнусные подступы запугиванием расстрелом. «Имею точнейшие сведения: в эту ночь вас расстреляют». Даже вмешательство Егорова не останавливает негодяев. Егоров был в арестном помещении чрезвычайки, говорил с арестованными и, говорят, вынес впечатление, что это дело — сплошная подлость.
Был в штабе. Говорил с Н. П. Глебовым24 (политический комиссар военного ведомства) и заместителем Егорова…[39]. Оба возмущены делом Храневич. Оба уверяют, что под «покровительством особого отдела» арестованные безопасны. Егоров и Глебов действительно были в чрезвычайке. Бедная девушка Храневич произвела на него впечатление полусумасшедшей. Сидевшая с ней вместе Высоцкая сообщает, что она совсем лишилась сна из-за этих ночных допросов и гнусных приставаний. Немудрено и действительно сойти с ума.
В исполкоме встречаю Праск‹овью› Семеновну. Она приходила к Алексееву и Дробнису, но те ее не приняли: сегодня принимают только военных. Я сажусь с нею на лестнице: в это время подходит к ней молодой человек (лет, впрочем, около 30-ти), брюнет, довольно приятный на вид. Это доктор Генс. П‹расковья› С‹еменовна› рассказывает ему о гнусностях, производимых в чрезвычайке. Он берется тотчас же передать все это в исполнительный комитет и кроме того — съездить ночью в арестное помещение.
Я захожу на обратном пути в чрезвычайку, в надежде встретить Долгополова. Говорят, что он и сам теперь возмущен и страдает от всего, что делается. Его нет. Есть его заместитель — Маслик. Он тоже производит впечатление недурного человека: черты довольно неправильные, грубоватые, держит себя солидно, с какой-то как будто грустью, очень сдержан, но сведения дает с готовностью и наводит справки охотно. Я говорю ему, что производить ночные допросы, требовать для этого молодых девушек, подымая с постелей, — непозволительно, и я усиленно ходатайствую, чтобы этого не делалось. Он со своим печально-сдержанным видом записывает на бумажке. Затем я говорю, что родственники арестованных жалуются, что доступ в чрезвычайку чрезвычайно труден: их просто не пускают даже для справок. Он этого не отрицает: работы много, они мешают работать… Можно подавать письменные заявления через коменданта.
После этого я иду в особый отдел. Оказывается, что не все дело Храневич передано особому отделу, а только дела военных. Я передаю Шипельгасу о ночных допросах; он обещает более этого не допускать. Сообщает, между прочим, что двое бежало: Федяй и Пигуренко. (Он, кажется, назвал не Пигуренка, или я плохо расслышал.) Я почти уверен, что этот побег — результат запугивания немедленной казнью, а может быть даже — провокация.
Вечером опять известие: Харьков окончательно взят… Может, опять неверное.
Иду в чрезвычайку за справками, которые мне вчера обещал Маслик. Прибавляются еще новые: арестовали мать и сестру бежавшего Пигуренко, «как заложниц». Кроме того, им принесла пищу Марья Захаровна Олеховская. Ее тоже арестовали. У нее на квартире осталась девочка двух лет.
Затем — захожу в особый отдел. Шипельгаса нет. Спрашиваю кое-что у заместителя, довольно приятного молодого человека. В это время ко мне подходит господин не первой молодости с бритым, довольно неприятным лицом, называя себя Берковским, говорит, что именно ему поручено следствие по делу Храневич (хотя не все), что Егоров на него возложил ответственность, если с ними что-нибудь случится. Затем приглашает меня в другую комнату, чтобы поговорить наедине.
В особой комнате какой-то молодой человек занимается. Он просит его уйти. Тот ропщет, но все-таки собирает бумаги. Обмениваются сердитыми взглядами, причем лицо Берковского становится зло и неприятно.
