Другой бандит в это время возился со своим револьвером, который как будто застрял у него в кобуре или в кармане. Если бы он сразу принял участие в борьбе, нам пришлось бы плохо: мы, теперь вчетвером (считая и бандита), сбились в кучу, и он мог бы стрелять в любого. Но у меня все время было какое-то ощущение, что опасность только в том разбойнике, которого я держал в руках, и в его револьвере, который он все старался повернуть в мою сторону.
Вдруг он рванулся у меня из рук и бросился к дверям. Авд‹отья› Сем‹еновна› видела, как другой дернул его за руку, указывая, что надо уходить. Действительно, дальнейшая борьба была бесцельна: они могли убить кого-нибудь из нас, но у них не осталось бы времени, чтобы разыскать деньги: после выстрелов могли явиться люди, т‹ем› б‹олее› что их мог бы привести выбежавший наш жилец. Движение бандита к дверям было для меня так неожиданно и быстро, что я не удержал его, и оба быстро побежали к выходу. Я кинулся за ними. У меня было теперь одно желание: гнаться за негодяями, схватить того, который стрелял, смять его… Авд‹отья› Сем‹еновна› и Наташа заперли передо мной двери. Я бросился в кабинет, схватил свой почти игрушечный револьверчик и опять побежал к двери, требуя, чтобы они меня выпустили. Во мне проснулась отцовская вспыльчивость, и я, вероятно, стрелял бы в них на улице. Но Авд‹отья› Сем‹еновна› и Наташа меня не пустили.
А во время всей кутерьмы Соня схватила чемоданчик, выскочила с ним в окно на улицу, прибежала к Кривинским (почти рядом), крикнула, что «отца убили», и побежала обратно. Прибежала, когда все уже было кончено, и… опять полезла в окно…
Весь налет совершен, очевидно, неопытными в этих делах новичками: все было сделано глупо. Они, очевидно, рассчитывали на чисто овечью панику, которая обыкновенно охватывает обывателя в таких случаях. В моей семье они этого не нашли. Когда бандит крикнул: «Руки вверх!» — Наташа, вообще большая спорщица, — ответила:
— Зачем мы станем подымать руки: у нас ничего нет!
Все произошло для них не так стройно и гладко, как они предполагали. А тут я неожиданно кидаюсь с голыми руками, начинается возня… Один, который разговаривал со мной, кроме того, по-видимому, боялся и не желал убийства. Как это ни странно, — в его тоне мне слышалось даже некоторое почтение, которое я замечаю у иных просителей по отношению к «писателю Короленко», вообще я теперь не жалею, что у меня в ту минуту не было револьвера (а я уже хотел взять его в карман ввиду тревожных обстоятельств).
Убегая, один из бандитов потерял фуражку. Я называю ее теперь своей военной добычей, вообще, могу гордиться поведением всей своей семьи. Наташа сплавила человека, который был нашим гостем и которому, по ее мнению, грозила опасность. Соня унесла деньги, от которых зависит жизнь порученных нам детей. Без Авд‹отьи› Семеновны мне трудно было бы справиться с разбойником, который выказал довольно определенные намерения.
Теперь деньги помещены уже в возможно безопасном месте.
Сегодня (утро 31-го) еще не знаю о событиях этой ночи. Большевики быстро эвакуируются. Возможно вступление деникинцев. Немировский отпустил всех политических из тюрем. Из чрезвычайки тоже отпущены, кажется, все. Частью отпустили их сами большевики, отчасти какой-то неизвестный человек, который открыл двери и убедил часовых, что так как начальство разбежалось, то незачем держать людей. Все довольно беспорядочно. У «социального обеспечения» утром шумела толпа женщин: их мужей взяли на фронт, а пайков им не оставили, деньги, реквизированные большевиками, разбираются просто по рукам, раздаются беспорядочно и бесконтрольно. Вообще идет кавардак…
Под председательством К. И. Ляховича организована охрана города. У нас ночевали 5 молодых людей снаружи. Было небольшое опасение относительно Будаговских. Какие-то 3 красноармейца заходили в сад и вели двусмысленный разговор.
Но ночь прошла спокойно. Ночью слышалась канонада, но довольно отдаленная…
Вчера оказалось, что почти все учреждения эвакуированы. Немировский и Дубенский, члены губтюкара, своей властью распустили арестованных в тюрьме, арестантских ротах и чрезвычайке. Я проходил мимо чрезвычайки часу в третьем. У подъездов коменданта и особого отдела стояли часовые, между обоими этими подъездами пространство по-прежнему загорожено, но из-за решеток в окнах нижнего этажа, откуда прежде смотрели на меня (а иногда кланялись) заключенные, — теперь была пустота.
