— Горький (Чибиряев): консультант отдела науки по праву весной был в Японии с Шахназаровым, Кудрявцевым и ещё кем-то, в Шереметьево его задержали, вскрыли ящик с 48 транзисторами, он лопотал, что передал ему Аэрофлот; выяснилось, что некий Гинзбург дал ему 1 тыс. долларов, а он купил у фирмы без пошлины и со скидкой, как оптовый пользователь, нашли расписку его там и даже номер паспорта: уволили, исключили, отдали под суд. <... > Одна из дам Горького дежурила на выборах, появилась Галя, довольно помятая, с сопровождающим, на светский вопрос: Г[алина] Л[еонидовна], а где же Ю[рий] М[ихайлович Чурбанов]?— махнула рукой и что-то раздражённо брякнула; ещё характернее, что сопровождающий вёл себя чуть ли не как конвоир, командовал: не задерживайтесь, пройдёмте. Супруга Промыслова отдыхала в этом году в Швейцарии — всё-то им можно, воистину они создали себе райские условия, а границы — «прозрачными», о чём давно мечтали.
— Выступали по теле 1 авг[уста] Перетурин со Старостиным о плохом выступлении сборной; хоть бы прозвучали слова о патриотизме, долге, родине, хотя бы о мужестве и чести — нет! Вот надо улучшить технику. больше тренироваться. изучать зарубежный опыт. Как они разложили положительную советскую духовность за посл[едние] 10 лет!
— Немец (Л.Г. Истягин): страны СЭВ нам в обузу, мы за полцены отдаём им нефть и газ, а могли бы получить от Запада полную цену, они нам дают второсортную продукцию, мы им тоже в тягость, ибо не способствуем подъёму качества, нам надо оставить СЭВ, предоставить их собств[енной] судьбе, а нам либо вступить в общий рынок, либо ввести сталинскую автаркию, кот[орая] нам по силам — последнего очень боятся страны Запада, их цель — разрядка и в конечном счёте конвергенция. Наш газ будет занимать 6% их энергетич[еского] баланса, а с Бл[ижним] Востоком Зап[адная] Ев[ропа] ввозит 60% сейчас. Он считает, что мы должны оттянуть наши силы и заняться собств[енными] делами. (Это лишь внешне привлекательно, мы не можем оставить своё <... > в Вост[очной] Евр[опе] и свою базу на Кубе, своё давление на третью цитадель Сиона — ЮАР из Анголы и т.д., не должны бросать латиноамер[иканских] повстанцев, палестинцев и т.д. От Сиона нельзя загородиться, нужно наносить ему удары по всему миру, как он не перестанет никогда пытаться подорвать нас; надежд на мир быть не может, эта борьба вечна, как добро и зло, спастись отступлением невозможно, такого врага не умилостивить и с ним не договориться. Отход к своим рубежам — это путь наименьшего сопротивления, кажущийся лёгким и полезным, но путь гибельный; пример Франции, уступившей Алжир и от этого только выигравшей, ничего не говорит: во всех случаях в Париже правит Ротшильд, а мы-то как раз и не хотим, чтобы он нами правил!) <... >
— Порой одолевают мрачные мысли. Заколодило, можно предположить даже — навсегда. Тогда чем заняться, да и как семью кормить? Ну, переиздали Шолохова, вроде пойдут Брусилов с Макаровым, а потом, на шестом десятке, что буду переиздавать? Сборник статей вряд ли удастся где пристроить. Путеводитель по Ш[олохову] мне написать не удастся, не лежит душа, надоело. Меня часто спрашивают: чем занимаетесь? Я отвечаю уклончиво. Но ведь занимаюсь я внутренними да мелкими статьетешками. Рукопись о Нём лежит без движения, возможности издания в ближайшем будущем исключены. При существующем порядке вещей никто меня на службу не возьмёт, побоятся. Тут даже возможный уход Севрука ничего не решит, должен быть жест сверху, а на это в нынешнем раскладе нечего и надеяться. Вот у Журавлёва возникла идея, чтобы я занял его место в «Нашем». Поколебавшись, я разрешил ему от своего имени прощупать, и что же: <... > Васильев и ничтожный Кравцов мнутся; ясно, они побаиваются работать со мной («все знают, вы генерал», кричал мне Журавлёв). Какие-то странные доброхоты хотят сунуть меня в Ленинку, там служба от сих до сих, бабы, склоки, но всё равно соглашусь, буду хоть ближе к книгам; впрочем, и тут не возьмут. Всё это, конечно, суетня, а не прямой путь, как раньше: серия, журнал, писание больших и известных книг, связи с людьми, надежды, борьба на всех доступных уровнях. Но сбили. Дважды я обдумывал обострение: после фальшивки «Лит[ературной] Р[оссии]», чтобы подать на неё в суд, ибо на Секретариате меня никто не порицал — воздержался, ибо за спиной маячили вызов к Бобкову и Иванов; потом по поводу Кочемасова, ибо на Президиуме обо мне речь не шла — не решился, ибо это было сразу после Лефортова и перед судом. В обоих случаях они могли бы на меня нажать, если [бы] захотели, и больно. Кроме того, подобные скандалы сразу же отнесли бы меня в число полуреволюционеров вроде Яковлева, а пока я всё же сохраняю репутацию несправедливо (или справедливо!) уволенного чиновника. Но чиновника.
