Меня всегда поражает нелюбопытство наших студентов и преподавателей. Конечно, если бы у них ректором был человек более мстительный и честолюбивый, в зале была бы толпа (по большому счету мне на это наплевать). Но ведь здесь присутствует некая проблема сценического варианта, здесь могут открываться какие-то возможности, и во всяком случае, любопытство должно быть, хотя бы даже любопытство провала – пьесы и автора. Зал, конечно, собрался. Я с некоторым страхом и волнением ожидал. Ставила та же самая режиссер, которая делала и пьесу «Об этом я буду вспоминать», т.е. Каэр. На сцене только три персонажа – раздвоенный на материальную и духовную ипостаси Литаврин, главный герой, и актриса, играющая всех женщин. Всё это уже немолодые люди (а в романе-то действует молодежь!), и эффект оказался очень неожиданный. Но главное – героем стал не сюжет, а текст, причем то, что мне всегда в тексте дается наиболее трудно – сюжетные эпизоды, которые я и гоню для публики, чтобы на них нанизать основное для меня: отношение к жизни, отношение к власти, отношение к собственной душе; в этом я вижу главное достоинство спектакля. Спектакль небольшой, час и пятнадцать минут. Естественно, пропущены штурм Белого дома, эпизоды в общежитии, эпизоды с организацией порностудии, где виден сам Литаврин с двойным донышком… К сожалению, этого не хватает, там есть только один очень яркий эпизод – с престарелой журналисткой и пьянкой у нее дома. Я думаю, кое-какие эпизоды можно будет еще вытянуть. Но, как старый театрал, я могу сказать: это получилось. У меня есть представление, что можно в театре и чего нельзя, и вот оказалось – таких текстов, пожалуй, в театре еще не звучало. Конечно, удивила мертвая тишина, пристальное внимание зала. Я вообще-то думал, что это будет как бы прогон, а потом уж премьера, и тогда устрою большую пьянку. Но не тут-то было – все потребовали от меня прямого действия, прямой акции, и я послал Соню с Антоном в Елисеевский, купили какой-то колбаски, ветчинки, сырку, салат, хлеб. Славно посидели и славно погуляли.
Когда сам ехал домой, я вдруг понял, что надо попытаться сделать институтскую серию театральной прозы – Орлова, Киреева, Рекемчука, Толкачева, Сегеня, может быть, Агаева. Надо просить на это деньги у Московского комитета по культуре и на следующий год выставить в середине сезона как некое театральное событие. Дай Бог, может быть, это и осуществится.
Удивил сам «Мосфильм». Такое ощущение, что всё снова расцветает. Накануне была передача из серии «Культурная революция»: кино и книга. Один из оппонентов – Карен Шахназаров. Я поразился разумности его высказываний относительно приоритетов литературы. Своим любимым фильмом он назвал «Тихий Дон», а роман Шолохова – гениальным. Собственно, здесь был снят высокий пафос моего сегодняшнего выступления. Перед лекцией ходил по коридорам – огромное количество портретов людей, воевавших, помогавших фронту, целая галерея. Нет ничего более интересного, нежели рассматривать человеческие лица! К моему удивлению, в классе, где было около десятка слушателей, обнаружил нашего Романа Сенчина. Я почти уверен, что он не будет продолжать свою деятельность в кино, но, видно, решил пересидеть. Он был томный, молчаливый, с номером «Нового мира» в руках. Похоже, это именно тот номер, в котором напечатана повесть, где якобы действую и я. Об этом мне рассказал Рекемчук.
Лекцию я построил как приоритет вымысла над фактами жизни, рассказал о своих собственных совпадениях и параллельных случаях. Ребята мне понравились, я, кажется, понравился им.
