Дневник. 2006 год. полностью

17 мая, среда, Пекин. Утром встал в семь часов и до до десяти часов дочитал «Пятьдесят лет в раю». Избранные годы» Русла Киреева. Это сочинение в четвертом номере «Знамени» идет под рубрикой «поп fiction». Начал читать еще позавчера поздно вечером. Предполагая прочесть Анну Кузнецову, за которую я несколько раз уже брался, но как-то не идет, хотя были определенные отзывы о статье, листанул журнал. Поначалу повествование Киреева показалось мне несколько манерным, такое ощущение, что вообще проза Кирееву трудно дается, ему мучительно необходимо зацепиться за какой-то факт собственной биографии, что-то вспомнить из пережитого. К нему, как ни к кому можно применить высказывание Достоевского, что роман это два-три сильных воспоминания детства. Может быть, я чего-то с цитированием по памяти и путаю. Потом я зацепился за некоторые высказывания Руслана, по поводу нашего ремеслом и преподавания и тут понеслось. Вчера вечером взялся за текст, а уже сегодня к десяти все прочел. Такая удивительная наивность, правдивость и боль, можно только задохнуться от восхищения. Я ведь тоже человек не самый скрытый, у меня все на распашку, но Руслан берет полной исчерпаемостью внутреннего материала. Я, пожалуй, скольжу по поверхности, работаю вне традиции, а у него все обдумано, последовательно точно и – этому я тоже завидую – солидно. Я завидую также, что он пишет о своих соучениках, преподавателях, писателях, которых знал и с которым учился. У меня не было таких друзей и не было таких кумиров. Единственное соображение – все кумиры и боги одного набора и ряда. Ну, и что, примем венок этой благодарности и порадуемся, у меня будет или получается другой ряд и другие имена. Особенно мне понравились его прописи о жене и дочерях. Замечателен пассаж, где Киреев сравнивает Шагинян и Надежду Яковлевну Мандельштам, которую и я считаю величайшей писательской женой. Но, впрочем, кто знает, может быть, жена, которой на кухне муж читает почти сорок лет все свои сочинения и более велика? Кто это сочтет? Здесь я почти цитирую Руслана.

В Пекине меня на этот раз не радует отсутствие на этот раз большой культурной программы, но, может быть, свободное плавание по городу еще более крупный заряд эмоций.

Под руководством Лены я потихонечку становлюсь специалистам по покупкам и мастером по сбавлению цены. Что меня уже несколько дней по настоящему угнетает. Конечно, телефонные переговоры и, главное, тревога за В.С. Ее больная рука, которая началась с, казалось бы, вытравленного уксусной кислотой на пальце пятна. Все оказалась серьезно. Вроде бы показали хирургу, сама заживет, впрочем, один из хирургов что-то на пальце срезал. Думали, что медленно заживающая язва. Потом покраснели три пальца. В.С., с ее страстным желанием самолечения, сразу опробовала какие-то мази. Потом, после консультации с какой-то своей товаркой по диализу решила, что это псориаз и уже нацелилась на покупку какого-то дорогущего снадобья, но уже в мое отсутствие выяснилось: все идет от закупорившейся на левой руке фистулы. Теперь надо искать хорошего сосудистого хирурга. Это еще одна сложная операция, а в возрасте В.С. любая операция может оказаться трагической.

Я вижу тревожные и очень плохие сны, которые множат мои дневные беспокойства. Надо решать, где проводить операцию, рядом обязательно необходим диализ. Все время также думаю о двух смертях, которые только что на нас на всех нагрянули. Умер Сергей Гончаренко, знаменитый переводчик с испанского и хороший поэт. Совсем недавно в доме Литераторов я выступал у него на юбилее. И умер Александр Александрович Зиновьев.

Я знал, что дни его сочтены, но так с ним и не попрощался, хотя жил он недалеко от меня. Совсем, казалось бы, недавно он вернулся в Россию, я вручал ему билет профессор Литинститута. Я не очень любил и его прозу, головную, умную, но не мою. Покойный стоял в ряду тех, кто сумели расшатать действительность. Может быть, если бы ее не раскачивали, она бы и не расшаталась? Масштаб личности значителен. Зиновьев настоящим диссидентом. Его точка зрения менялась, он, как все подлинные, диссиденты, не поддержал расстрел Белого дома. Зиновьев критически отнесся к тем процессам, что начались в России не без его поддержки импульса. Целились в советскую власть, а попали в Росси.