Дневник. 2006 год. полностью

«Нелегко оказалось мне, дорогая Нелли Васильевна, ответить на Ваше письмо, изжить его из своих внутренних долгов. Долги всегда требуют освобождения, совесть хочет снова войти в своё равновесие, тяжело, когда кто-нибудь тебя переигрывает, особенно на твоей собственной площадке, и предлагает свои правила игры. Относительно правил – вот что я имею в виду. Все мои попытки «скинуть» долг, быстро отписаться не оказались удачными. Я уже Ваше письмо и перепечатал на машинке, и перевел всё потом в компьютерный текст, и подчеркнул наиболее интересные и значительные для меня куски. Мысленно хотел всё взять штурмом, как иногда я делаю даже большие газетные статьи: набраться решимости и, надеясь на свой дар импровизатора, все отчаянно, одним духом, продиктовать. Не получилось, что-то мне мешало это сделать. Компьютер не спаситель при любых обстоятельствах для пишущего человека, недаром я уже где-то писал, что разные задачи требуют и различных инструментов для их выполнения. Есть тексты, которые я могу сделать только на пишущей машинке – нужен замах руки и удар пальцем, а вот теперь приходится скрести бумагу почти артефактом – авторучкой.

Письмо Ваше поразительное. Дело даже не в полузабытом обмене посланиями, оно удивительно и редкостно по существу. Без Вашего, правда, разрешения, за что нижайше прошу не судить строго, я показал его нескольким сведущим людям. Я не очень умею формулировать, а потом свои действия подчинять сформулированной задаче, я скорее поступаю в соответствии со своими какими-то внутренними мотивами, в старину сказали бы – «как подсказывает сердце».Что-то подсказало мне, что я давно не читал такого полного и искушенного литературоведения, о котором мечтает любой серьезный здравомыслящий писатель и для себя, и для своих коллег. Недавно у нас в Доме литераторов на бывшей улице Герцена прошло обсуждение моего романа. Было это в самые холодные дни в Москве, но народ собрался, и вдруг случилось то, чего давно уже не было в наших скучных писательских собраниях, – возникла некая особенная атмосфера. И меня перестало интересовать – хорошо или плохо говорят о романе, я как бы вплыл в реку с привычной плотностью и температурой, задышал своим, чистым, воздухом. Вы понимаете, куда я клоню? Показав своим отчаянным друзьям литературоведам письмо, я подумал – как хорошо было бы его напечатать (если, естественно, Вы сами не против), сделать фактом общественным. А уж что сокращать в нем, если только это делать надо, в чем я не уверен, – это решится позднее и, естественно, не без Вашего участия.

Что же вообще происходит у нас? Лучшую и самую толковую рецензию на свою самую первую повесть я получил от Корнея Ивановича Чуковского буквально накануне его смерти – он писал мне письмо между приступами, разными шариковыми ручками с разными чернилами. Лучшую рецензию на роман писателя, находящегося почти в трагическом возрасте Чуковского, теперь пишет женщина-философ и делает это на прекрасном литературоведческом уровне, адекватном тексту и намерениям автора. Я так пишу, совсем не боясь, что какой-нибудь легкокрылый мой недоброжелатель тут же постарается представить нас с Вами, Нелли Васильевна, в роли крыловских петуха и кукушки, пишу единственно для того, чтобы в который раз подчеркнуть немудреную мысль: писатели нуждаются в непредвзятом и точном анализе того, что они делают. Впрочем, «легкокрылые» это прекрасно знают.