Первая схватка разгорелась вокруг диплома Д.Г. Тагиль («Сезоны вождя…»), ученицы А.И. Приставкина. Это, как в один голос утверждали в своих представлениях и рецензиях Приставкин и Рекемчук, некий литературный абсурдизм. Линия одного из рассказов – пропало тело Ленина, и всякая крутня вокруг этого. Мне показалось, что абсурдизм идет не от специфического видения выпускницей абсурда в нашей жизни. Часто абсурдом называют то, чего не могут или не хотят понять. И вообще это копание в модных покойниках меня очень раздражило. Александр Евсеевич при этом еще и развел здесь теорию, выведя эксперименты Тагиль чуть ли не из традиции Свифта и Рабле. Перед этим Василевский, коротко анализируя стихи Постоянцевой, произнес очень точную фразу: «легко писать стихи о том, что уже было в поэзии и трудно выделить что-то новое из сегодняшнего городского шума». Эта фраза стала опорной в моем выступлении. Дальше я перешел на уже готовые смысловые блоки Свифта и Дефо, на анализ абсурда, как некой литературной невнятицы. А дальше вспомнил, как во время посещения Каирского музея, совершенно сознательно не пошел смотреть целое отделение «мумий». Для меня – это сокровенное, это не забава, «это» было когда-то таким же, как и я, человеком. Я говорил о брезгливости, которая у меня появлялась, когда в советское время писали о вскрытии рак со святыми мощами. Сейчас, многие идут по протоптанным массовой прессой тропам. Это уже говорил Андрей Михайлович, он также сказал, что Есин буквально снял у него с языка «ленинский пассаж» и мысль об абсурде. Потом, когда остались вдвоем, А.М. добавил к своему впечатлению: студентка – «абсурдистка» просто хотела своими политическими наработками понравиться руководителю диплома.
Вторая схватка – по огромному диплому Кристины Выборновой. Большое количество претензий. В ее вступительном слове – демонстрация триумфов студентки на всех этапах жизни. Очень я не люблю таких вот девочек, начинающих, чуть ли не с пяти лет, свое победное шествие по литературе. Здесь больше спеси, нежели таланта, и еще попытка продавить признание коммерческого направления в литературе, добиться его равноправия в наших аудиториях. С обширными цитатами из классиков и древних и новых философов выступал А.П. Торопцев. По нему чувствовалось, что много лет он пытался, но так и не смог справиться с очень своенравной, а может быть, и не очень здоровой Выборновой. Но и мы ее не убедили, и даже явно слабые, по общему мнению, куски из ее работы не потревожили ее пребывания на олимпийском пьедестале, куда она преждевременно взгромоздилась.
Слушая наших мастеров, которые представляли отдельные работы, я начинал делить их на тех, кто понимает, в каком они находятся возрасте и следят за собой, и тех, кто этого не видит и довольствуется своей догматической манерой 60-х или даже 50-х годов. Каждый раз я удивляюсь А.М. Туркову: его такту, умению перевести почти любую ситуацию в приемлемую форму.
Сегодня же Лева Скорцов подарил мне «Большой толковый словарь правильной русской речи». Огромная книга, не меньшая, чем словарь Ожегова, более тысячи страниц. Наверху его фамилия – Л.И. Скворцов, возможно, со временем будут говорить «Скорцовский словарь». Особенно пока не разбирался, но, кажется, это довольно интересно: здесь приведены варианты, объяснения, примеры. Главное, это сегодняшняя жизнь языка. Я сразу же сговорился с Колпаковым, что, наверно, стану о словаре писать в газету. Посмотрим. Книга снабжена занятным посвящением, которое я привожу. Я отношусь ко всему этому сложно.
Я думаю, сказать не будет лишним,
Дополнив стих Высоцкого своим:
Не стыдно нам предстать перед Всевышним,
Нам есть, чем отчитаться перед Ним.
Верь в это. Твой Л.Скворцов. Март 2006».
Повторяю, ко всей этой надписи у меня сложное чувство. Что-то в нашей дружбе пропало, осталось только уважение к воспоминаниям, но нет к ним любви. Мог бы, например, и в словаре помянуть и меня, и Литературный институт, сидя в котором, с «поблажками» эти 80 процентов работы выполнил. Но кое-что, идя на эти поблажки, не дописал для себя я.
Набросал и отослал письмо Марку Авербуху. Мне хотелось бы писать ему чаще, но, может быть, он охладел к нашей переписке?
