сохранились. Впрочем, я особенно писать письма не могу, потому что рядом стоят и другие дела: и верстка, и чтение по работе, и писание дневника, и новые замыслы. Признаюсь только вам: возможно, я напишу новый роман, как версию записок Кюстина «Россия в 1839 году». Но то, что во многих моих размышлениях присутствуете Вы и Ваши слова, это абсолютноискренне.
Не пишу сейчас пока ничего нового о Вашей книге, кроме общих
впечатлений – точно, здорово и по-своему не хуже, чем у Солженицына.
Недаром он – честолюбивый автор, Вы же от авторства открещиваетесь, хотя оно вам принадлежит в большей мере, чем кому-либо. Вы – автор взгляда, идеи, мировоззрения, терпимости, вы ушли от местечковости, как мы все время уходим от мелкого противостояния. С книгой – не торопите меня-
Утром в институте встретился с Львом Ивановичем, посидели с ним на лавочке. В этом году наш институтский садик красив, как никогда, – сейчас цветут тюльпаны. Он мне рассказал, что все время вспоминает мой старинный роман «Эффект близнецов», который вышел в начале перестройки и почти не был замечен публикой по причине ничтожного тиража и повального тогда увлечения Волкогоновым и Черниченко. Это роман о надвигавшейся на перестройку атмосфере всеобщей слежки и о куполе, которым соседние страны накрыли нашу, чтобы тоталитарная зараза не расползалась. Лева сказал, что только сейчас разглядел провидческое начало романа. Как ни приятно слушать подобное, но расцениваю его скорее в качестве запоздалого комплимента.
Утром заглянул к Стояновскому. Там сидели архитекторы, с которыми я делал эскиз будущего проекта института, и Харлов. Значит, что-то, наверное, получается со строительством нового корпуса. Дай-то Бог. Но почему меня не зовут обсудить мою же идею? Все это как-то подловато, меня оттеснили от участия во внутренней жизни института, ну и хрен с вами, но ведь не только обидно, но и непрактично – я мог бы еще принести пользу. Вообще, сложилось ощущение какой-то большой бюрократической таинственности, которая заполонила институт. Никакой информации не поступает даже на ученый совет.
В три часа я уже приехал на метро в больницу. Положение к лучшему меняется очень медленно. Опять немножко – 10 шагов – походил с В.С. по палате. Посадил ее на стул возле раковины, и она сама чистила зубы и мыла руки.
Из больницы, сделав пересадку на «Третьяковской», повез в «Юность» верстку. Поговорили с Эмилией Алексеевной о разных литературных делах, в том числе о повести Самида, которую редакция не хочет печатать. Потом – в институт.
На выпускном экзамене блистательно, чуть ли не получив двойку, проваливался мой Каверин. Светлана Викторовна с укором мне об этом сказала, на что я ей ответил, что я-то учил хорошо, потому госкомиссия и оценила его диплом на отлично, а вот деканату надо было спрашивать с мальчика за каждый прогул, тогда и не пришлось бы за него краснеть. Ведь общеобразовательные предметы – это забота деканата.
Бегал на почту отослать Марку «Дневники». За пересылку взяли на двадцать рублей больше, чем стоит книга – 440 рублей.
Вечером напротив Театра Пушкина, то есть рядом с институтом, догорала машина, дорогой «мерседес». Когда я вышел ворота, чтобы посмотреть, откуда дым, пожарные уже протянули рукав через бульвар от доронинского МХАТа. Полилась вода, и стали трещать, рассыпаясь, автомобильные окна.
По дороге домой слушал по «Маяку» рассказы Привалова о «маршах несогласных», о том, почему у Германии меньше энтузиазма по поводу строительства газопровода через Балтику, и о саммите в Самаре.
На службе нашел запискуот В.И. Гусева.
