Пришли мы в 12-й зал, я нашел стеллаж. И что обнаружилось? Что книги мои стоят на самой высокой полке, откуда их не достать ни одному человеку, не говоря уже о невозможности прочитать название… А на уровне моего плеча стоят книги мемуаров Миши Ардова, других современных авторов. Борис Семенович вызвал товароведа, некую Ларису, и тут я отыгрался за все. Мой монолог звучал примерно так: «Дорогая Лариса! Я не имею права делать вам замечаний, требовать от вас, чтобы вы иначе поставили мою книгу. Но каким образом новое, хорошо иллюстрированное издание, – я пролистал книгу и показал ей фотографии, – оказалась на верхотуре, откуда ее нельзя достать? Это что, скрытая нелюбовь к автору?..» Лариса этой книжки вовсе не видела. Она, наверное, книжку переставит, но я сказал ей, что имею право донести до публики мои размышления об увиденном. И я это делаю вот на этой самой странице, увековечивая Ларису в будущей книге, которую она, возможно, поставит на более выгодное место. Вот такие пироги.
Приехал домой поздно. Еще заезжал в институт за машиной и уехал после шести. По дороге слушал «Маяк», очень толковый редактор журнала «Эксперт» Александр Привалов отвечал на вопросы слушателей. Говорилось об инициативе Миронова по избранию Путина, о Палестине и об Иране. Привалов сказал, что, судя по космическим наблюдениям третьих стран, англичане действительно нарушили водное пространство Ирана.
B.C., собираясь на завтрашний диализ, отыскала старое замшевое пальто, примерила. В ней проснулось женское, и это вселяет надежду на благополучный исход болезни.
Стал готовиться к семинару, вычитывать верстку новой порции дневников в «Российском колоколе».
Днем звонила В.К. Харченко с очень интересной вестью. Завтра у них в Белгороде аспирантка защищает диссертацию с мудреным названием. По крайней мере, в заголовке работы есть слова, которые мне сложно сразу усвоить: «самоидентификация» и «фрустрация». В общем, ни фамилии аспирантки, ни точного названия я не запомнил, но зафиксировал в памяти имена четырех писателей, на чьих материалах проведено исследование. Это классики: отравленный когда-то гэпэушниками и ныне презираемый либералами М.Горький, гонимый, вплоть до тюремной отсидки, за нетрадиционную ориентацию О.Уайльд, погибший на странной дуэли М.Лермонтов, а также… затурканный жизнью и критическим забором С.Есин.
Вторым событием, мимо которого не могу пройти, стала любопытная статья в моем любимом «Труде» о Феде Тарасове: «Слова и музыка. Зачем без пяти минут доктор наук стал студентом консерватории?» Автор, кажется, наша студентка Ольга Рычкова. В статье не указано только одного: у сына филолога папа профессор и доктор филологии, ныне ректор. Здесь у меня четкая и определенная зависть. Я всегда думал о том, чего бы я достиг, если бы в юности был хоть один толчок, хоть какая-либо помощь извне. Единственное, что было, – это, наряду со званием «сын репрессированного», московская прописка и жилье. Спасибо тебе, мама. Мне нравится, что отец тянет сына и сейчас, какие нужны связи, чтобы появилась подобная статья. Но любопытно и другое: какой безошибочный выбор и прагматическая точность в научной карьере сына. Здесь есть чему поучиться современной молодежи: в 23 года окончил аспирантуру МГУ, защитил диссертацию «Евангельский текст в художественных произведениях Достоевского» и был приглашен на должность старшего научного сотрудника в Институт мировой литературы. В тридцать лет Федя поступил в докторантуру. Художественную карьеру, тоже описанную в этой заметке, опускаю. Скоро Федя будет защищать докторскую на тему «Пушкин и Достоевский: евангельское слово в литературной традиции». Вспомнил в связи с этим Ирину Константиновну Архипову, которая до оперы участвовала, как архитектор, в проектировании нового здания МГУ. Все бросила – только пение. Но филологический след есть и здесь: кажется, Ирина Константиновна занималась у жены знаменитого нашего ученого-филолога В.В. Виноградова.
