Прелесть путешествия по определенным местам заключается в том, что ты их заранее знаешь. Я помню, как впервые в тридцать лет – вижу это как сон – оказавшись в Париже, я через тридцать минут уже начал в нем ориентироваться. Книги Бальзака, исторические хроники Мериме, даже Дюма оказались превосходными путеводителями. И в Риме много всего знакомого. Спасибо тебе, бесконечное юношеское чтение и некоторая брезгливость к телевидению.
Замок Святого Ангела – это тоже памятное мне по литературе место. Автоматически сработала школьная начитанность. Именно отсюда в свое время сбежал Бенвенуто Челлини. Мысленно я уже прикинул, какие цитаты можно будет вставить. Как же плотно мы читали в нашей юности. В Москве обязательно найду соответствующий кусок и повожусь, чтобы как-то склеить и смонтировать слишком просторные челлиниевские абзацы. Я всегда, вернее, с юности понимал, что это был замечательный писатель. С такими медлительными и полными подробностями описать свою жизнь, ни на минуту не надеясь на публикацию мемуаров, – на это способен только гений. А каков этот гений еще и как великий художник? Это предстоит мне узнать через несколько дней во Флоренции и уже не по гравюрам и слепкам и фотографиям в «Истории искусств». Каков он, знаменитый «Персей»?
Пока по стене папской крепости и темницы Замка Святого Ангела кто-то спускается по веревке, сплетенной из простыней. И эта книга воспоминаний знаменитого ювелира и скульптора есть у меня в библиотеке. Тогда в России не выпускали Коэльо и Джона Брауна, но вот зато не только Челлини, но и два тома Монтеня совершенно свободно в советское время я купил в магазине «Академкнига» на улице Горького. Сейчас в этих книжных стенах раскинулся очередной бутик.
Тогда я начал раздумывать о способе, какого мне держаться, чтобы бежать. Как только я увидел себя запертым, я стал соображать, как устроена тюрьма, где я был заключен; и так как мне казалось, что я наверняка нашел способ из нее выйти, то я начал раздумывать, каким способом надо мне спуститься с этой великой высоты этой башни, потому что так называется эта высокая цитадель; и взял эти мои новые простыни, про которых я уже говорил, что я из них наделал полос и отлично сшил, я стал соображать, какого количества мне достаточно, чтобы можно было спуститься.
Лев Толстой учил нас «пропускать». Здесь приходится пропускать не во имя художественной выразительности, а экономя время своего читателя. А может быть, раньше время шло в другом, замедленном темпе, отмечая сладкие подробности жизни и не скользя по действительности? Как же жалко что-то выпускать, почему завораживают эти тексты?
Когда оставалось два часа до рассвета, я вынул эти самые петли с превеликим трудом, потому что деревянная створка двери, а также засов создавали упор, что я не мог открыть; мне пришлось откалывать дерево; все ж таки, наконец, я отпер и, захватив эти полосы, каковые я намотал вроде как мотки пряжи на две деревяшки, выйдя вон, прошел в отхожие места на башне; и, вынув изнутри две черепицы в крыше, я тотчас же легко на нее вскочил. Я был в белой куртке, в белых штанах, и в таких же сапогах, в каковые я заткнул этот мой кинжальчик, уже сказанный. Затем взял один конец этих моих полос и приладил его к куску древней черепицы, которая была вделана в сказанную башню: она как раз выступала наружу почти на четыре пальца. Полоса была приспособлена в виде стремени. Когда я прикрепил к этому куску черепицы; обратившись к Богу, я сказал: «Господи Боже, помоги моей правоте, потому что она со мной, как ты знаешь, и потому что я себе помогаю». Начав спускаться потихоньку, удерживаясь силой рук, я достиг земли. Лунного света не было, но было очень ясно. Когда я очутился на земле, я взглянул на великую высоту, с которой я спустился так отважно, и весело пошел прочь, думая, что я свободен. Однако же это была неправда, потому что кастеллан с этой стороны велел выстроить две стены, очень высокие, и пользовался ими как стойлом и как курятником; это место было заперто толстыми засовами снаружи. Увидев, что я не могу выйти отсюда, это меня чрезвычайно огорчило. В то время как я ходил взад и вперед, раздумывая о том, как мне быть, я задел ногами за большое бревно, каковое было покрыто соломой. Его я с великой трудностью приставил к этой стене; затем, силой рук, взобрался по нему до верха стены. А так как стена эта была острая, то у меня не хватало силы притянуть кверху сказанное бревно; поэтому я решил прикрепить кусок этих самых полос, а это был второй моток, потому что один из двух мотков я его оставил привязанным к замковой башне; и так я взял кусок этой второй полосы, как я сказал, и, привязав к этой балке, спустился с этой стены, каковая стоила мне превеликого труда и очень меня утомила, и, кроме того, я ободрал руки изнутри, так что из них шла кровь; поэтому я остановился отдохнуть и омыл себе руки собственной свое мочой.