Он окончательно оставил все государственные дела. Более он не пополнял декурии всадников, не назначал ни префектов, ни войсковых трибунов, не сменял наместников в провинциях; Испания и Сирия несколько лет оставалась без консульских легатов, Армению захватили парфяне, Мезию – дакийцы и сарматы, Галлию опустошили германцы – он не обращал на это внимания, к великому позору и не меньшему урону для государства.
Все это и последующее в тексте римского историка мне живо напомнило наше время. Местами время застоя, местами уже наши дни, с сонмом земляков и безусловно преданных нами жителями ближнего зарубежья. Какие лозунги звучали о единстве советского народа! Какие акции возникали в разгоряченном сознании местного партийного руководства! В Узбекистане, например, ежемесячно проводили день русского языка! В этот день считалось, что на всей территории республики говорят только по-русски. А кто же из братских народов, несмотря на единство, с танковыми боями отхватил Нахичевань?
Мир не изменился, но помельчал. Утехи нынешнего Куршавеля уже ничто в плане истории. А какова славная кадровая политика с приоритетом лишь одного города в России!
Мало того: здесь, пользуясь свободой уединения, словно недосягаемый для взоров общества, он разом дал полную волю всем своим кое-как скрываемым порокам. Однако о них я должен рассказать подробно и с самого начала.
Еще новичком его называли в лагерях за безмерную страсть к вину не Тиберием, а «Биберием», не Клавдием, а «Калдием», не Нероном, а «Мероном». Потом, уже у власти, уже занятый исправлением общественных нравов, он однажды два дня и ночь напролет объедался и пьянствовал с Помпонием Флакком и Луцием Пизоном; из них одного он тут же назначил префектом Рима, другого – наместником Сирии и в приказах о назначении величал их своими любезнейшими и повсечасными друзьями. Цестия Галла, старого развратника и мота, которого еще Август заклеймил бесчестием, он при всех поносил в сенате, а через несколько дней сам назвался к нему на обед, приказав, чтобы тот ничего не изменял и не отменял из обычной роскоши и чтобы за столом прислуживали голые девушки. При назначении преторов он предпочел ничтожного соискателя знатнейшим за то, что тот на пиру по его вызову выпил целую амфору вина. Азеллию Сабину он дал двести тысяч сестерциев в награду за диалог, в котором спорили белый гриб, мухолов, устрица и дрозд. Наконец, он установил новую должность распорядителя наслаждений и назначил на нее римского всадника Тита Цезония Прииска.
Но на Капри, оказавшись в уединении, он дошел до того, что завел особые постельные комнаты, гнезда потаенного разврата. Собранные толпами отовсюду девки и мальчишки – среди них были те изобретатели чудовищных сладострастий, которых он называл «спинтриями» – наперебой совокуплялись перед ним по трое, возбуждая этим зрелищем его угасающую похоть. Спальни, расположенные тут и там, он украсил картинами и статуями самого непристойного свойства и разложил в них книги Элефантиды, чтобы всякий в своих трудах имел под рукою предписанный образец. Даже в лесах и рощах он повсюду устроил Венерины местечки, где в гротах и между скал молодые люди обоего пола предо всеми изображали фавнов и нимф. За это его уже везде и открыто стали называть «козлищем», переиначивая название острова».
В самом конце туристической тропы мы обнаружили небольшую стелу, напомнившую, что на Капри, кроме римских императоров, побывал и старший пророк нового времени Владимир Ильич Ленин. Постояли возле стелы, поразмышляли.
С. П. сфотографировал меня. Рядом на лавочке сидело каким-то милое восточное семейство. А у кого же в гостях был вождь мирового пролетариата? Играли в шахматы, фотографировались, спорили о сборничке философских статей интеллигенции «Вехи»?
