Во вторник на святой я ужасно просилась к Ховриным. Мама ужасно не хотелось ехать, но я ее упросила тем, что это мое последнее удовольствие до следующего года. Мы поехали. Входя, меня немного смутило то, что все были в светлых платьях с цветами, а я в своем voile fraise ecrasee, montante[91] и без цветов. Но мне было так весело, как давно не было, и я совсем забыла о моем платье. Мы вошли прямо в залу. Мне предложили чая, я осталась, мама ушла к старшим в гостиную. Часть молодежи пила чай, а другая была в кабинете барышень. Сижу я с Лизой Ховриной и вижу, что Мещерский вошел в залу и стал за моим стулом. Я продолжаю разговаривать с Лизой, а он все стоит. Наконец говорит: «Здравствуйте, графиня, как поживаете?» Я сделала вид, что только что его увидала. Он сел здесь рядом, и мы долго разговаривали.
— Как вы похудели, графиня.
— Как вы похудели, князь.
— Как мы давно не видались, графиня.
— Как мы давно не видались, князь!
— А вы это послали Лельку ко мне?
— Я? Зачем? (С наивностью.)
— Да я думал, чтобы узнать, как я живу, что я делаю.
— И не думала. Я даже не знала, что он к вам пойдет.
— Ах, а я думал…
— Опять вы думаете?
А это раз, когда мы все были у тети Маши, Лельке пришла фантазия пойти к нему. Он сидел и занимался. У него маленькая комната — один стол, два стула, самовар, гитара и шинель на стене висят. За перегородкой его постель. Трогательно!
Пока мы разговаривали, пришел Куколь. Мещерский говорит:
— Смотри, Петрушка! — а сам показывает на мою прическу, которую я стала кверху носить. Я говорю:
— Во-первых, пальцем показывать — дурные манеры, а во-вторых, замечания делать неучтиво.
— И зачем, Ванька, ты это говоришь, — это Куколь говорит, — графиня отлично знает, что ей это очень идет и что она самая хорошенькая здесь.
— Ах, Петрушка, как ты сочиняешь! Она не только самая хорошенькая здесь, но самая красивая в мире! — Потом что-то они говорили о том, что я — солнце, другой говорил, что мои глаза звезды. Такой вздор говорили, что хотя я притворялась, что ничего не слышу, и вела какой-то серьезный разговор о Гурко, меня так смех разбирал, что я насилу удержалась.
Но мне подобные разговоры не нравятся: терпеть не могу, когда со мной так шутят. В пятницу у нас Ваничка за это получил очень строгий выговор. Наконец я от них ушла в кабинет, и к моему ужасу, я там увидала Машеньку Щербатову: девица, которую я очень недолюбливаю, тем более что она влюблена в Ваничку и это вовсе не скрывает. А он иногда из жалости за ней ухаживает. Я села около нее. Конечно, сейчас же прилетел Ваничка. Уж мы ее, несчастную, замучили. Он стал рассматривать мои брелоки на браслетах, а она говорит: «Князь, не ковыряйте браслеты у графини». Он нарочно продолжал. Потом стал свои рассматривать и говорит ей: «Посмотрите, графиня».
— Я княжна, а не графиня.
— Посмотрите, княжна, вот у меня с конфеты какая хорошенькая вещь. Знаете, кто мне дал?
Она в волнении:
— Кто, кто?
— Графиня.
— Правда? Вы?
Я говорю:
— Правда, я.
— Графиня меня очень любит.
Машенька в отчаянии. А я не думала ему ничего давать, но я была рада ее помучить. Мещерский продолжает:
— Я с начала зимы усиленно ухаживал за графиней, но она так со мной обращалась, что я должен был молча страдать.
Машенька говорит:
— Князь заврался! Князь, пожалуйста, не кривляйтесь, а будьте таким, как вы бываете по воскресеньям.- (Должно быть, он по воскресеньям за ней ухаживает.)
Я его потом все дразнила этим, а он краснел и говорил, что он бывает пай-мальчик.
В пятницу у нас он меня спросил, было ли мне весело во вторник. Я ему сказала, что мне было интересно делать разные наблюдения, и сказала ему, какие я делала. Он был очень огорчен и говорит, что vous m' avez prouve aujourd'hui que vous n' etes perspicace du tout.[92] Потом меня упрекал, что я — ужасно fickle,[93] а что он — самый постоянный человек в мире. Потом просил меня не быть такой, какой я была во вторник (должно быть он нашел, что я с другими была любезнее, чем с ним). А я его просила быть таким, как по воскресеньям. Куколь говорит: «он бывает пьян».
Тут был Манко Мансуров. Мы с ним по душе поговорили о его прежней flamme,[94] которая выходила замуж. Я говорю:
— Бедный Мануил Борисович!
И вспомнила, что мы как-то с ним говорили, что сожаление бывает оскорбительно всегда, когда только оно не выражено любимым человеком. Он тоже вспомнил этот разговор и говорит:
— Помните, что мы говорили?
И я говорю: — помните?
А Мещерский подскочил и говорит:
— Грех вам, графиня, хоть этого-то оставьте в покое.
Потом я пошла к барышням, а Соня Самарина говорит:
— Мы с Сашей Ховриной делаем наблюдения. Смотри, как Обухов за Татей ухаживает.
— А потом, говорит: «три и одна». Я сделала невинный вид и говорю:
— Я только заметила, что двое за Татей ухаживают.
