Здесь важно объяснить эту мысль, потому что она вовсе не такая уж и фантастическая, и хочется, чтобы меня не упрекали в отсутствии рассудка… Согласитесь: человек, подверженный такому давлению судьбы, мог взорваться, ведь мог же он взорваться? Но сам взрыв меня мало беспокоил, больше беспокоила природа взрыва. Поскольку, согласитесь, я не знал, что в нем происходит, а происходить могло… короче — происходить могло гораздо больше, чем это предусматривают наши обычаи, и даже можно было усомниться, пребывал ли этот искалеченный пыткой человек в нашем, человеческом мире… и вообще, вся эта история была слишком какой-то рискованной и скользкой, вот именно, скользкой… но я, возможно, и не стал бы так беспокоиться, если бы не бумажка, вот именно, если бы не та бумажка, что трепыхалась у него под ногой как живая, как зверек, заметьте, точь-в-точь как озверевший крик, в результате чего к нам снова привязалось животное, но на этот раз, как бы это сказать, низко, в самом низу, потому что уже не от собаки, не от попугая, а от бумажки, от мертвой вещи, и там, внизу, откликнулся Зверь с ребенком, ребенок-зверь… И я все думал, почему ребенок у нас звереет, но не было выхода, надо было выдержать: только что довольно недоверчиво из-за этого отнесся я к «человеку», который стоял здесь, в пустоте, рядом с которым и приключилось озверение умирающего ребенка и который все это носил в себе… Не верю в черта. Симон по природе своей был человеком добрым, мухи не обидит. Только вот… на этот раз…
Нигде вокруг не было милосердия. Ни на грош.
Что же он мог… если снова бумажка зашелестит? (Это было связано с бумажкой.) Но ветерок улегся. Я предпочел слишком не глазеть на него. Хуже всего то, что мне был неизвестен даже приблизительно вид, порода зверя, но уже сам факт, что он появился из ребенка, ассоциированного с собакой и с попугаем и с бумажкой, не прибавлял доверия. Там, на горизонте, поднимались дымы и тянулись туманные струйки. Ребенок? Зверь? Какой? Я ни в коем случае не должен был выходить с этим человеком на прогулку, это было на самом деле неосмотрительно, а теперь надо было бы как-то нырнуть и отцепиться, пока еще не слишком поздно, и действительно, что это мы так стоим тут, на этой возвышенной площади, одни, тет-а-тет, и никого, кроме нас… надо бы оторваться от него. Но как оторваться? Быстро, быстро, потому что в любой момент может зашелестеть бумажка… действительно смешно получается: он так похож на меня — и носом, и ушами, и ногами, — а я совершенно не представляю, чего можно от него ожидать!
Я рассчитал так: после моего внезапного отрыва он какое-то время еще оставался бы на месте, а я в течение этого времени быстро преодолел бы лестницу и оказался бы в самом низу. Только вот как бы так отойти, чтобы было неожиданно?.. Я внутренне затих; и тогда под воздействием моего молчания ко мне вернулось то, другое молчание, молчание, с каким мы приняли господина, спросившего нас об улице Корриентес; то, тогдашнее наше молчание вернулось ко мне вместе с той глухотой, слепотой, и в этой-то вот глухоте и слепоте я расстался с ним, взял и внезапно ушел!
И вот я уже на лестнице. Сбегаю вниз. Это бегство было как вызов! Потому что я бегу, как от злого духа. И он там, за мною, остался, как злой дух! Внезапно адское зло оказалось между нами. Мои надежды связывались с тем, что я добегу до станции и затеряюсь на ней: несусь, вбегаю, ныряю в ее толчею и в конце концов встаю в очередь к кассе, все равно к какой, лишь бы стоять. «Куда вам?» — спрашивает служащий в окошке. «До Тигре», — называю ему первую же станцию, которая пришла мне в голову, потому что мне все равно, лишь бы сесть в поезд, уехать. Но за собой я услышал:
— До Тигре. — И это был его голос.
Это меня не на шутку испугало!
Хотя, по правде говоря, ничего особенного: вдвоем мы вышли на прогулку, вдвоем купили билет на пригородный поезд… разве что я убегаю… а он, чтобы меня догнать, тоже вынужден был бежать за мной, и этот бег за мной был преследованием… во всяком случае он снова прицепился ко мне. И на этот раз невозможно было убежать, возможность бегства уже была исчерпана. Мы пошли вместе, плечом к плечу, с нашими билетами ожидать поезд в большом зале из стекла и железа, мы стояли над линией блестящих рельсов, где постепенно собирались пассажиры, мы ждали поезда.