Я говорю «странная проблема», потому что существование других людей — самая очевидная, самая ощутимая реальность, а для Сартра-экзистенциалиста — впрочем, и марксиста, и моралиста — было чуть ли не делом жизни и смерти эту реальность признать. Однако после основательного анализа этой проблемы у Декарта, Канта, Гегеля, Гуссерля он вынужден признать, что существование другого человека неприемлемо для мышления точного, философского. А почему? А потому что в конечной своей сущности я являюсь, как уже было сказано, чистым сознанием, субъектом… А если бы я допустил, что другой человек тоже сознание, то в тот же самый момент я превратился бы в объект для чьего-то чужого сознания, то есть стал бы вещью. В точном мышлении не могут существовать два субъекта, одно исключает другое.
Невеждам, для которых философия сплошной бред, потому что они ничего в этом не понимают, позволю себе обратить внимание, что над аналогичным противоречием ломают головы, например, физики (волновая и корпускулярная теории природы света, двойственное понимание электрона,
Но для польских мыслителей это пустяковая проблемка, чепуха, в самый раз для эгоцентриков и снобов, а также прекраснодушных идеалистов.
И вот что интересно: это фундаментальное противоречие дает о себе знать, когда мы попытаемся понять, что есть сознание как таковое, чистое сознание — поскольку сознание должно всегда быть сознанием чего-то, оно относительно, я могу осознать форму этого стола или движения вон той коровы, но сознание в отрыве от объекта немыслимо, поскольку сознание — это осознание чего-то. Так что здесь закон тождества, что А равно А, не работает — снова неразрешимое фундаментальное противоречие для нашего мышления, и это приводит нас к экзистенциалистской формуле, которая делает более рельефной эту нашу фундаментальную «несостыковку», эту неуловимость сути человека: «человек это то, чем он не является, и не то, чем является».
Так в общих чертах выглядит проблематика субъективизма, который в представлении многих головенок — всего лишь «эгоистическое разглядывание собственного пупка» и «сумбур». Для сумбурных голов — всё сумбур. Эта простенькая проблемка, эта маленькая трудность доминирует во всей современной культуре. Но путаные головы не в состоянии понять, что их бой с марксизмом — не что иное, как борьба субъективизма с объективизмом. Потому что марксизм выводится из науки, является попыткой научной, то есть объективной организации общества, а следовательно — это абстрактная теория, оперирующая отвлеченными понятиями, рассматривающая людей, если можно так сказать, «снаружи». А тот, кто защищает свой внутренний мир, свою свободу, свою личную, конкретную жизнь, находится на стороне субъективизма.
Еще один пример, чтобы лучше понять различия между объективизмом и субъективизмом. Когда вы вырезаете больному аппендицит, он для вас — предмет, вы его оперируете точно так же, как если бы чинили свой автомобиль или какой-нибудь механизм, который плохо работает. Но со стороны больного, который «переживает» операцию, дело представляется иначе, потому что это нечто особенное, уникальное, собственное, это «его» операция.
Эту телеграмму Унгаретти послал Доминику де Ру по прочтении французского перевода моего «Данте». Доминик пишет, что атташе итальянского посольства в Париже обещал нанести мне визит.
В последующие дни еще несколько приступов — я лежал, обреченный на абсолютную неподвижность — одурманенный таблетками, а когда я пытался шевелить рукой, врач кричал мне «не двигайтесь, пожалуйста!» — неподвижность продолжалась два месяца — теперь уже лучше, но и спустя четыре месяца еще нельзя выходить из дому — однако я уже отвечаю на самые важные письма, слушаю музыку. Инфаркт, так это называется…