Если, оставив произведения, мы займемся личностями поэтов и тем мирком, который они образуют вместе со своими адептами и всем причтом, то нам станет еще душнее и теснее. Поэты не только пишут для поэтов, но и восхваляют друг друга, воздают друг другу почести. Этот мир, или скорее мирок, мало чем отличается от других замкнутых и односторонне ориентированных мирков: шахматисты почитают шахматы за вершину человеческого творчества, у них есть своя иерархия, они говорят о Капабланке с тем же придыханием, что и поэты о Малларме, и один другого поддерживает в ощущении собственной значительности. Но шахматисты не претендуют на универсальность своей роли, и то, что можно простить шахматистам, в случае с поэтами становится непростительным. Вследствие замкнутости, изолированности здесь все разбухает, и даже посредственные поэты надуваются до апокалиптических размеров, а пустые проблемы приобретают умопомрачительный вес. Вспомнить хотя бы те жуткие споры на тему асонансов, тон, в котором обсуждался этот вопрос. Тогда казалось, что судьбы человечества зависят от того, можно ли рифмовать «moga» и «glowa» [312]. Вот что происходит, когда корпоративный дух берет верх над духом универсальным.
Другой, не менее компрометирующий факт, — это количество поэтов. К упомянутым выше избыткам добавляется также избыток поэтов. Эти ультрадемократические цифры изнутри взрывают поэтическую крепость, аристократическую и гордую. На самом деле, забавно видеть их всех на каком-нибудь съезде: толпа исключительностей! Но не является ли искусство, освящающее путь пустоте, идеальным заповедником именно для тех, которые суть ничто, и пустая личность которых рьяно ищет выход своей энергии в этих истощенных формах? А уж как смешны та критика, те статейки, афоризмы, эссе на поэтические темы, что появляются в печати. Вот уж действительно переливание из пустого в порожнее, но переливание столь высокопарное, напыщенное и одновременно по-детски наивное, что просто не верится, что владеющие пером люди не чувствуют всей смехотворности этой публицистики. Этим стилистам до сих пор невдомек, что о поэзии нельзя писать поэтическим тоном, что их газетенки лопаются от обилия претендующей на поэтичность пачкотни. Ужасно смехотворны поэтические вечера, конкурсы и манифесты, но, видимо, не стоит более распространяться об этом.
Полагаю, что я в общих чертах объяснил, почему рифмованная поэзия меня не берет и почему поэты, целиком отдавшиеся Поэзии и без остатка подчинившие этому Институту свои собственные существа, забывая о существовании конкретного человека и закрывая глаза на реальность, попали (и притом давно) в катастрофическое положение. Вопреки бросающейся в глаза видимости триумфа. Вопреки торжественной пышности церемониала.
Я должен отвести еще один упрек.
Лишь добровольным самоослеплением можно объяснить тот невиданный примитивизм, с которым защищаются поэты (люди, в общем, не глупые, не наивные), когда задевают их искусство. Многие из них ищут оправдания, заявляя, что, мол, стихи они пишут ради собственного удовольствия, как будто все их поступки не опровергают ложь этого утверждения. Есть и такие, кто серьезно считает, что пишут они для народа и что их хитроумные шарады представляют собой духовную пищу масс. И все же они неколебимо верят в общественный резонанс поэзии и им трудно понять, как они с этой стороны уязвимы. Они возразят: как же так! разве можно сомневаться? Разве вы не видите толпы людей, приходящих на наши поэтические вечера? Не видите того количества изданий, которого удостоились наши томики? А написанные о нас научные работы, статьи, изыскания? А то восхищение, которым окружены знаменитые поэты? Значит именно вы не хотите видеть действительность такой, какова она есть…
Что же им ответить? А вот что: все это иллюзии. Да, это правда, что поэтические вечера собирают толпы народу, но правда также и то, что даже очень образованные слушатели абсолютно не в состоянии понять стиха, прочитанного на поэтическом вечере. Сколько раз мне случалось присутствовать на этих безнадежных посиделках, где читались стихотворение за стихотворением, и каждое из них надо было самое малое раза три внимательнейшим образом прочитать, чтобы в самых общих чертах расшифровать его содержание. Что же касается изданий, то мы знаем, что тысячи книг покупаются лишь затем, чтобы навсегда остаться непрочитанными. О поэзии, как мы уже сказали, пишут поэты. А восхищение? Разве кони на скачках вызывают меньше интереса? Но что общего у того спортивного азарта, с которым мы наблюдаем за каждым соревнованием, у всех этих амбиций — национальных и прочих, — сопровождающих все эти соревнования, с истинным художественным волнением?