Елка. Рождество. Именины мамы. Всякие вкусности. Люди, которые не нужны.
Как много пустот в мире.
И как много пустот во мне.
Это – не скука.
Это – собранность, напряжение, как перед прыжком, который, может быть, может оказаться смертельным.
Еще один год. А сколько их еще осталось впереди? А будет ли хоть когда-нибудь такая встреча, которую нельзя назвать даже рубежом, а только золотой нитью от неиссякаемой радости? По-видимому, нет.
Вероятно, это то, что не дано мне.
Дано же мне вообще много.
Очень тяжелое состояние эти дни: и тело и дух в немощи, в отчаянии, в предельной тоске.
Все – не так.
Может быть, все – не то.
(От этого страшно. Слепая царевна.)
Часто думаю о Николеньке – хорошо и печально. Знаю теперь, что любил меня, и неистовой любовью, в которой и взлеты, и падения, и страсть (до ненависти). Самое великое, однако, то, что в любви его была нежность. Как он умел со мною говорить! Вот мог бы приехать. Встретила бы тепло и бесстрастно. О прошлом вспомнила бы так, как о прекрасной книге, прочитанной когда-то, найти которую опять нельзя, потому что название ее не то забыто, не то потеряно. В этом году – в марте – десятилетие со дня нашей первой второй встречи [так!]. Если бы я за него вышла тогда замуж, вся моя жизнь пошла бы по-другому – и в ней не было бы ни одного элемента моего сегодняшнего дня.
Снег. Чудесные голубые и синие сумерки, короткие, легкие, убегающие в ночь.
Вчера ехала в траме с Васильевского, смотрела на эти удивительные сумерки зимнего петербургского дня – и в душе, вместо тишайшей радости покоя, замирения, сна, вставали жестокие приступы бунта, злобы, проклятия.
Все не так, не так, не так.
Повторяла свои стихи, которые люблю пока еще не превзойденной любовью:
Когда-то писала: «Прийти к Вам не теперь, когда тяжелы душные полдни июля, а позже, зимой – в голубые сумерки – в снежинках, кружащихся в свете фонаря, – в холоде зеленовато-красной зари – и войти в мучительный круг зеленой настольной лампы, где Ваш стол, Ваши бумаги, Ваша медлительная и спокойная рука – и сказать, как всегда: “Это я – привет Вам!” – и знать, что через два часа из круга зеленой лампы надо уйти вновь – в вечер, выросший из голубых сумерек, в ночь, в снег, кружащийся легко и бесшумно в свете уличных фонарей».
Дала бы очень много, чтобы знать: что думают обо мне черные глаза. Portraits et Voyages Imaginaires[320].
Раздражительность и злобность небывалые. Создаю моим – единственным, кого люблю, – гнетущую домашнюю атмосферу, заставляющую их вспомнить с горечью отца.
– Проклятая наследственность! – говорит мама.
Как остро и жутко чувствую в себе временами кровь отца: холодная злоба хищника и беспощадный, разрушительный цинизм. А кроме того, тайная страсть к мучительству: бескровное палачество, более страшное, чем то, за которое платят деньги, как за любую профессию.
Постоянные сердцебиения, страхи, тоска, желчность, культ ледяного гнева. Эндокардит.
Сегодня иду на день рождения к Басовой. Буду пить водку и болтать острый и жестокий вздор, как всегда с нею. Не люблю ее, но мне с ней бывает хорошо и весело. А сейчас мне так нужно веселье, пустяки, балаганчики, кабацкая музыка, кабацкие песенки.
Был бы жив Бюрже – и будь это другие годы, – сидела бы с ним до ночи в «Дарьялах»[321], и за шашлыком, за глинтвейном говорили бы патетические вещи о душе, о человеческой душе, «которая в синяках», которой больно, которой нет места во всем мире.
Вообще же, все хорошо. Земля вертится – и этого достаточно.
Le sang du Сhrist est sur nous– il peut ^etre r'edempteur, il peut ^etre accusateur.
…acceptеrons nous le don magnifique de la tendresse divine et de ses exigences? Tout amour est exigeant[322].
Никогда не подавайте милостыни любви.
Я всю жизнь подавала такую милостыню – и я знаю: она оскорбительна, как удар хлыста.
Не подавайте милостыни любви – она как преступление, как убийство сладким ядом.
Январь: холодный, жесткий, светлый месяц.
Январь – время расплат.
Январь.
Ну, что ж! Пусть.
Сегодня внутри тихо. Не раздражает даже мягкий и приятный свитер, который почему-то пахнет чужими духами и чужой жизнью.
Страшная вещь – память.
Такая память, когда вдруг ясно и четко всплывает рисунок давно, казалось бы, забытых лиловых обоев, складки сползшего одеяла, мозаика разбитого хрусталя на паркете, старинный портрет чудеснейшей девушки с обнаженной грудью, девушки, которая спит, которая ничего не знает и – главное – которой нечего помнить.
И также – в памяти – заснеженные улицы, синие рассветы, колокольня на фарфоровом небе.
