Сначала он рассказывает, что вульгарность отметила свое присутствие в немецкой музыке — мещанской, революционной, не переносящей знати, особенно в ее воплощениях
Любопытно. Потому что, с одной стороны, это аристократично, глубинно, утонченно, а с другой, — самый яркий образчик лжи и просто грубое упрощение. Снабдить бетховенскую музыку носом Бетховена, очеловечить ее настолько, что она чуть ли не приобрела форму и жесты личности? Кое-кто может мне заметить: ну как же, ведь ты сам не раз говорил, что надо искать творца за его произведением. Конечно, но не так примитивно! Творец, думаю я, должен представлять для критика лишь «отправную точку», слишком тесно связывать произведение с его создателем может только тот, кто не знает, насколько далеко в искусстве «язык лжет голосу, а голос — мысли». А уж в музыке такая наивность просто немыслима, потому что здесь форма достигает высшей степени объективизации. Ох уж этот Ницше! Ставить переработку темы в симфонии в зависимость от выражения глаз или способа лгать! Рассуждать о «необузданности» человека, способного обуздать фугу! Отказывать в самоконтроле и в стиле человеку, чьей профессией стало оформление душевных порывов в благородно-холодную форму! Вообразить себе, что Бетховен, поглощенный чисто музыкальными задачами, — формированием темы, получением из темы всех возможностей, проведением через тональности, организацией гармонии, всей этой композиторской работой, которая в конечном счете состоит в том, что из музыкального зародыша выводится несколько новых элементов формы, которые только потом «заиграют», пробивая для себя собственные пути… что, говорю я, Бетховен, пребывающий в этом царстве звуков, должен был во время своей работы быть еще вдобавок «душкой» в обиходном значении этого слова!
И почему Ницше приставляет музыке не обязательно удачный нос создателя вместо того, чтобы наоборот — снабдить нос создателя музыкой? На самом ли деле вариации тридцать второй сонаты такие уж варварские потому, что их написал кто-то, кого по сравнению с Гёте можно счесть варваром? Но, наверное, проще признать, что написавший эти вариации варвар вовсе не был варваром, что не плебей был автором фуги до-диез минор, что не у добродушного мещанина в голове родилось адажио из сонаты
Так откуда же у Ницше такое принижение Бетховена?
Но прислушаемся к тому, что говорит Ортега-и-Гассет, этот
«Между Бахом и Бетховеном существует та же дистанция, что и между музыкой „идей“ и музыкой „чувств“».
«Бетховен берет за исходную точку реальную ситуацию, в которую его ставит жизнь: отсутствие возлюбленной или отсутствие Наполеона, весенний день в деревне и т. д., эта ситуация вбрасывает в него потоки чувств, тягостных или бурных…»
«Если бы Баху предложили сделать то же самое, он счел бы такое предложение наглостью…»
И далее:
«Музыканты-романтики, вместе с Бетховеном, отражают простые чувства добропорядочного бюргера».
И объясняет, что существуют чувства обыденные, низшие, и чувства более тонкие и высокие, что Бетховен — певец как раз низа, а Дебюсси, этот «истинный художник», даже если бы и испытывал такие простые, приземленные чувства, он пристыженно задушил бы их в себе и дал бы право голоса чувствам утонченным, артистическим, идущим от высших сфер духа. Поэтому, — завершает Ортега, — такой музыкант, как Бетховен, пишет «Пасторальную симфонию», а такой, как Дебюсси, — «Послеполуденный сон фавна».
Достаточно повторить то, что я только что сказал о Ницше: откуда же у Ортеги такое принижение Бетховена?
