Вечером был С.[19].
Бедняга, мне все-таки жаль его.
Не думаю, чтобы он был в восторге от своего отъезда…
Он сто раз целовал мои руки, умоляя меня думать о нем. – Вы будете иногда думать обо мне, прошу вас, скажите мне, будете думать обо мне?
– Когда будет время!
Но он так просил, что я принуждена была сказать, хотя вскользь –
Я промечтала добрую минуту. Мне будет недоставать этого мальчика. Он будет мне писать.
Вы знаете, что уже несколько дней Париж сходит с ума от маленьких свинок. Они делаются из золота, из эмали, из камней, изо всего на свете. Я два дня носила медную. В мастерской думают, что благодаря ей я нарисовала так хорошо. И вот бедный Казимир увез в воспоминание обо мне маленькую свинку.
Мне очень хочется дать ему Евангелие от Матфея с такой надписью: «Это лучшая книга, которая соответствует всем расположениям души. Не надо быть сентиментальным или святошей, чтобы найти в ней успокоение и утешение. Берегите ее как талисман и читайте из нее каждый вечер по странице; в воспоминание обо мне, которая, быть может, причинила вам горе, и вы поймете, почему это лучшая книга в мире». Но заслуживает ли он этого? К тому же он не поймет Матфея.
Утром занималась лепкой. Нахожусь в самом удрученном настроении, но надо казаться веселой и от этой скрытой тоски я глупею. Я не знаю, что говорить, смеюсь через силу, выслушиваю пошлости, удерживаю слезы.
О, тоска, тоска!
Вне моего искусства, за которое я взялась из честолюбия и каприза, которое я продолжала из тщеславия и которое теперь обожаю, вне этой страсти – ибо это страсть – у меня или нет ничего, или самое ужасное существование! Ах, какое мучение! И ведь есть же счастливые люди! Счастливые – это слишком; я бы удовлетворилась сносным существованием; с тем, что я имею, это было бы счастьем.
Вместо того чтобы рисовать, я беру мисс Г., и мы едем на Севрскую улицу и проводим около часу против дома иезуитов. Но уже было девять часов, и мы видели только следы беспорядка.
Я нахожу это рассеяние глупым. Влияние иезуитов значительно увеличится; если ненавидишь их учение, то надо иначе браться за дело… И так трудно взяться за него, что лучше уж не трогать.
Я не так ненавижу иезуитов, как боюсь их, ибо не знаю, что они представляют из себя в действительности. Да разве знает кто-нибудь, что такое они
Нет! Но трудно сделать что-нибудь глупее и бесполезнее этого возмущения. Как допустил это Гамбетта? Одну минуту я думала, что он допустил это, чтобы потом победоносно вмешаться в дело.
Жулиан находит, что мой рисунок очень, очень хорошо, и А.[20] принуждена сказать, что это недурно, потому что Жулиан строже, чем Тони.
Я с ума схожу от похвал Тони.
Завтра мы уезжаем, и я испытываю все мелкие неприятности кануна отъезда, укладки и т. п.
Хорошо, что я уезжаю, а то дело в мастерской пошло бы хуже. Теперь я в ней бесспорный начальник. Я даю советы, я забавляю, моими произведениями восхищаются; я кокетничаю тем, что я добра, мила, предупредительна, заставляю любить себя, сама люблю своих подруг и утешаю их фруктами и мороженым.
Однажды, когда я вышла, все тотчас же начали хвалить меня. Мари Д., рассказывая это, не могла прийти в себя от удивления, а Маделена, – вы ведь знаете, как она рисует, – хочет начать писать и стать под мое покровительство для получения советов. Правда, я преподаю прекрасно; я была бы очень довольна, если бы рисовала так же, как преподаю. Вообще всегда бывает так с превосходным профессором. Жулиан очень жалеет, что я не могу продолжать этой головы, которая «годилась бы для выставки». «Это характерно, естественно, сильно, живо».
У малютки преоригинальная головка: очень большие глаза с огромными ресницами, огромные, немного удивленные брови, вздернутый носик, хорошенький рот, цвет лица очаровательный; она молода, но в ней есть что-то отцветшее, однако это не делает ее несимпатичной. Золотистые волосы, кажется, подкрашены, но прелестно падают в виде львиной гривы, выделяясь на темно-зеленом фоне.
