Мне скажут, что если бы меня выдали замуж в семнадцать лет, я была бы совершенно, как все другие. Величайшее заблуждение.
Думаете вы, что я когда-нибудь любила? Я не думаю. Все эти мимолетные увлечения, может быть, и смахивают на любовь, только это не должно быть названо любовью.
Продолжаю ощущать большую слабость. Точно ослабевшие струны на каком-нибудь инструменте. Почему? Жулиан говорит, что я имею вид осеннего пейзажа, – покинутой аллеи, окутанной мглой грустно наступающей зимы…
– Как раз то, что я только что написала!
Он таки иногда верно попадает в цель, папенька Жулиан!
– Показывали вы свою картину великому человеку!
– Скорее выскочила бы из пятого этажа.
– Ну, так это доказывает, что вы чувствуете какие-то недостатки и что можете пойти дальше этого…
Весьма верно.
Обедали сегодня в Жуи. Мне право кажется, что я люблю этих людей. Они интеллигентны и милы. Я нахожу почти удовольствие в свидании с ними.
Быстрая перемена декораций; все мне улыбается, все кажется спокойным и прекрасным. Я знаю, что хочу сделать, и все идет как по маслу.
Дрюмон, участник Liberte, был у нас сегодня. Он терпеть не может жанр того характера, над которым я работаю, но расточает мне комплименты, с изумлением спрашивая меня в то же время, каким образом я, окруженная роскошью и изяществом, могу любить безобразие. Он находит, что мои мальчики – безобразны.
– Почему бы вам не выбрать красивых детей, это было бы премило?
– Я выбрала
И потом… Словом, я права.
Деревня заставляет с особенной силой чувствовать красоту картин Бастьен-Лепажа…
Каждая травка, деревья, земля, взгляд проходящих женщин, позы детей, походка стариков, цвет их одежды – все гармонирует с пейзажем.
Жуи всегда заставляет меня браться за перо. Всякий раз я привожу оттуда исписанные листки. Когда же соберу я из них целую книгу?!
«Всемирная Иллюстрация» (русская) напечатала на первой странице снимок с моей картины «Жан и Жак». Это самый большой из иллюстрированных русских журналов, и я в нем разместилась, как дома!.. Но это вовсе не доставляет мне особенной радости. Почему? Мне это приятно, но радости это мне не доставляет. Да почему же?
Потому что этого не
События – увы! Логичны. Все связано, сцеплено между собой, одно вытекает из другого, все подготавливается мало-помалу… А для того, чтобы радость чувствовалась очень сильно, она должна быть неожиданной, представлять из себя нечто в роде сюрприза.
Впрочем, тут дело не в самой медали, а в сопровождающем ее успехе со стороны публики.
Вчерашняя барышня, перелистывая мои альбомы, заставила меня наткнуться на старый набросок: убийство Цезаря. И это вновь захватило меня за душу… Я бросаюсь к Плутарху и Светонию. Монтескье обожает описание этого убийства у Плутарха. Да, это настоящий академик. Все у него расставлено в порядке, все красноречиво, тогда как Светоний заставляет вас содрогаться: это какой-то судейский протокол, от которого мороз продирает по спине… Каким удивительным обаянием обладают великие люди, если по прошествии многих лет их жизнь и их смерть заставляют нас трепетать и плакать. Я плакала о Гамбетте. Каждый раз, перечитывая историю, я оплакиваю Наполеона, Цезаря.
Эту картину я напишу для себя – как выражение моих чувств, и для толпы, потому что это римляне, потому что здесь есть анатомия, кровь, потому что я женщина, а женщины еще не сделали ничего классического в больших размерах, и я хочу пустить в ход все свои способности композиции и рисунка… И это будет очень хорошо. Мне досадно только, что дело происходит в сенате, а не на улице. При таких условиях работа будет представлять одной трудностью меньше, а мне хотелось бы, чтобы они были все!..
