– Я ничего не сказал ему в Париже, потому что, если бы он пришел, вы, по обыкновению, все бы спрятали; он не знает ничего из ваших вещей, кроме тех, что в зале. Вы перевертываете ваши холсты. Да, наконец, знаете, он никогда бы больше не захотел смотреть на ваши вещи, если бы вы это сделали?..
– Он захочет, если я хочу, если я попрошу его советов.
– Он будет в восторге.
– Но, к сожалению, я не его ученица!..
– Да почему же? Он не желает ничего лучшего, он будет очень польщен, если вы будете советоваться с ним, и даст вам советы – бескорыстные, хорошие советы. Он судит очень верно, без предвзятой мысли… Он был бы счастлив иметь интересную ученицу… Поверьте мне, он был бы очень польщен и очень доволен.
Архитектор сказал мне, что между другими многочисленными проектами брат его имел в виду «Вифлеемских пастухов».
В течение двух дней голова моя работала, и сегодня днем я имела перед глазами совершенно живое представление. Да, «Вифлеемские пастухи» – чудный сюжет, а он сумеет придать ему еще более прелести. Да, я имела живое, образное представление, и впечатление мое таково, что его можно сравнить только с впечатлением самих пастухов: несказанный восторг, безграничный энтузиазм!
Ах, вы не можете себе представить этого! Это будет вечер, я уверена. Знаменитая звезда… Чувствуете ли вы, сколько он вложит сюда таинственности, нежности, грандиозной простоты!
Можно себе вообразить это, зная его произведения и установить мысленно таинственную, фантастическую связь между «Жанной д’Арк» и «Вечером в деревне». Нет, как вам это нравится: я прихожу в восторг от картин, которых еще не видала и которых и на свете-то еще не существует! Положим, в глазах большинства я кажусь смешной; два или три мечтателя будут заодно со мной, да в крайнем случае я обошлась бы и без них… И потом, эффект «Пастухов» тот же самый, что в «Святых женах». Нет, впрочем, только в том отношении, что это вечер, потому что основные чувства совершенно различны. Там это будет нечто великое, сильное, нежное, лучезарное, таинственное, полное святого и кроткого чувства, потрясающей, приводящей в экстаз таинственности.
У меня это тоже будет вечер, но ужасный, проникнутый чувством смятения исстрадавшейся любви. Что-то совершилось, и преобладающей нотой будет изумление, ужас.
Однако я, кажется, с ума сошла: осмеливаюсь сравнивать себя с гениальным человеком; впрочем, я и не сравниваю: я только говорю, каким образом я понимаю картину, которую хотела бы написать…
Но как передать, как сообщить мою веру массе? Да и зачем? Разве масса когда-нибудь понимала возвышенное искусство? Однако в таком случае каким же образом признают гением Миллье?
«Жанна д’Арк» не была понята во Франции, но перед ней преклоняются в Америке…
«Жанна д’Арк» это chef-d’oeuvre по выполнению и по чувству. Надо было слышать, что только говорили о ней в Париже. Это позор! Но неужели же надо окончательно признать, что только в чужих странах можно добиться заслуженного успеха? И действительно, разве можно сказать, что публика любила Миллье, Руссо, Коро? Их любили только тогда, когда они были в моде.
Что особенно постыдно для нашей эпохи – это дурное обыкновение просвещенных людей, которые делают вид, что они не считают это искусство ни серьезным, ни возвышенным, и в то же время кадят последователям классических мастеров!
Что же такое возвышенное искусство, если не то искусство, которое, изображая перед нами тело, волосы, одежду, деревья с полнейшей реальностью, доходящей почти до обмана чувств, передает в то же время душу, мысль, жизнь! Неужели «Жанна д’Арк» не есть произведение возвышенного искусства, потому что он представил ее нам крестьянкой, а не с белыми ручками и не в вооружении?
Его «Любовь в деревне» слабее «Жанны д’Арк», этой исторической крестьянки… Мы все изображаем тело, но нам не хватает чего-то
То, чем он обладает, этот несравненный художник, можно найти только в религиозных картинах итальянских мастеров, которые писали и верили!
