Небо серо, и на Chiaja виднеются только извозчики да грязные пешеходы, глупые деревья, которыми с обеих сторон засажена улица, заслоняют море. В Ницце – с одной стороны виллы Promenade des Anglais, а с другой – море, свободно плещущее и разбивающееся о прибрежные камни. А здесь с одной стороны – дома, с другой – какой-то сад, который тянется вдоль всей улицы и отделяет ее от моря, от которого сам отделяется довольно большим пространством совершенно голой земли, покрытой камнями и кое-какими постройками и представляющей картину самой безотрадной тоски. Серая погода всегда делает меня несколько грустной; но здесь, сегодня, она давит меня.
Эта мертвая тишина в наших комнатах, этот раздражающий шум извозчиков и тележек с бубенцами на улице, это серое небо, этот ветер, треплющий занавески! О! Какая я жалкая! И нечего сердиться ни на небо, ни на море, ни на землю.
Послушайте, вот что: если душа существует, если душа оживляет тело, если одна только эта прозрачная субстанция чувствует, любит, ненавидит, желает, если, наконец, одна только душа заставляет нас
Я собиралась рассказать весь день, но ни о чем больше не помню. Знаю только, что на Корсо мы встретили А., что он подбежал, радостный и сияющий, к нашей карете и спросил, дома ли мы сегодня вечером. Мы дома. Увы!
Он пришел, и я вышла в гостиную и принялась говорить совершенно просто, как остальные. Он сказал, что пробыл четыре дня в монастыре, остальные – в деревне. Теперь он в мире со своими родителями, он будет выезжать в свет, будет благоразумно вести себя и думать о будущем. Наконец он сказал мне, что я преспокойно веселилась в Неаполе, была по своему обыкновению кокетлива и что все это доказывает, что я не люблю его. Он также сказал мне, что видел меня в то воскресенье подле монастыря Giovanni et Paolo. И чтобы доказать, что говорит правду, он описал мне, как я была одета и что делала, я должна сказать – совершенно точно.
Мне кажется, что он меня больше не любит. Что ж, – в добрый час. И от этой мысли мне становится жарко, у меня кипит кровь, и холод пробегает по спине!
Я гораздо больше люблю это, о да, по крайней мере, я в бешенстве, в бешенстве, в бешенстве.
Сегодня вечером, против всякого ожидания – у нас довольно многочисленное собрание, между другими – А.
Все общество вокруг стола, я с Пьетро – у другого. Мы рассуждали о любви вообще и о любви Пьетро в частности. У него на этот счет отчаянные принципы или вернее – он теперь так безумствует, что вовсе не имеет их. Он говорил в таком легком тоне о своей любви ко мне, что я не знаю, что и думать. Впрочем, он так похож на меня характером, что это просто удивительно.
Не помню, что тут было сказано, то уже через пять минут мы были в мире, объяснились и заговорили о браке. Он – по крайней мере, я большую часть времени молчала.
– Вы уезжаете в четверг?
– Да, и вы меня забудете.
– О, да нет же! Я приеду в Ниццу.
– Когда?
– Как только будет можно. Теперь – я не могу.
– Почему? Скажите, скажите, сейчас же!
– Мой отец не позволил бы мне.
– Но вам остается только сказать ему правду.
– Конечно, я ему скажу, что еду туда для вас, что я люблю вас, что я хочу жениться, – но только не теперь. Вы не знаете моего отца, он только что простил меня, но я еще не смею ни о чем просить его.
– Переговорите с ним завтра.
– Я не смею. Я еще не заслужил его доверия. Подумайте, целых три года он не говорил со мной… Через месяц я буду в Ницце.
– Через месяц меня уже там не будет.
– Куда же вы поедете?
– В Россию. И вот – я уеду, и вы меня забудете.
– Ну, через пятнадцать дней я буду в Ницце, и тогда… И тогда мы поедем вместе.
– Я вас люблю, я вас люблю! – Повторял он, падая на колени.
– Вы счастливы? – Спросила я, сжимая его голову своими руками.
– О, да! Потому что я верю в вас, верю вашему слову.
– Приезжайте в Ниццу теперь же, – сказала я.
– О! Если бы я мог!
– Люди могут все, чего хотят.
Господи! Ты был так добр ко мне до сих пор, помоги мне теперь, сжалься надо мной!
И Бог помог мне.
На вокзале я расхаживала вдоль и поперек – с Пьетро.
– Я вас люблю! – воскликнул он. – И я вечно буду любить вас, может быть, на горе себе.
– И вы видите, что я уезжаю, и вам это все равно.
– О, не говорите этого! Вы не можете говорить этого, вы не знаете что я выстрадал! И я ведь знал все время, где вы и что вы делаете… С той минуты, как я вас увидел, я совершенно изменился: посмотрите хорошенько. Но вы вечно третируете меня как я не знаю кого! Ну, если я и делал глупости в своей жизни, – кто же их не делал, – этого еще недостаточно, чтобы считать меня каким-то негодяем, каким-то взбалмошным повесой. Для вас я все сделал; для вас я примирился с семьей.
– Ну, это не для меня! Я совершенно не понимаю, при чем я в этом примиренье.
– Ах! Да потому, что я серьезно думал о вас.
– Как?
