Этот блестящий день закончился концертом на лестнице. Мой голос, т. е. половина моего голоса, изумил их, но мне кажется, что они в этом ничего не понимают и восхищаются наудачу.
Отец позвал меня в галерею посмотреть на деревенских новобрачных, которые пришли к отцу с поклоном. Свадьба была вчера. Муж одет, как обыкновенно: сапоги до колен, темные шаровары и свита, род верхнего платья, собранного у пояса, из коричневого крестьянского сукна; от вышитой рубашки видна только грудь, на месте петлицы – цветной бант.
Женщина в юбке и в «корсетке», похожей на мужской жилет, но из более светлой материи. Голова ее не убрана, как у девушек, цветами и лентами, а повязана шелковым платком, так что закрыты волосы и даже весь лоб, а уши и шея открыты.
Они вошли в гостиную вместе с дружками, девушками и сватами.
Муж и жена трижды поклонились отцу в ноги.
Я говорю с отцом в шутливом тоне и потому могу говорить все. Моя последняя фраза третьего дня его оскорбила.
Он жалуется, говорит, что вел безумную жизнь, что он веселился, но что ему чего-то не хватает, что он несчастлив…
– В кого же ты влюблен? – спросила я в насмешку над его вздохом.
– Ты хочешь знать это?
И он опять покраснел так, что захватил руками свою голову, чтобы скрыть свое лицо.
– Я хочу, скажи!
– В maman.
Голос его дрожал, и я взволновалась до того, что громко засмеялась, чтобы скрыть свое волнение.
– Я знал, что ты не поймешь меня! – вскричал он.
– Извини, но эта супружеско-романтическая страсть так мало на тебя похожа…
– Потому что ты меня не знаешь! Но клянусь тебе, клянусь, что это правда, – перед образом, перед этим крестом, благословением моего отца!
И он перекрестился на образ и крест, висящий над постелью.
– Может быть, это потому, что я представляю ее себе молодой, как тогда, что в воображении я живу прошедшим. Когда нас разлучили, я был как сумасшедший, я пешком ходил к Ахтырской Божьей Матери; но говорят, что она приносит несчастье, и это правда, так как потом все еще больше запуталось. И потом… Сказать ли… Ты будешь смеяться… Когда вы жили в Харькове, я ездил туда тайком один, брал извозчика и целый день ждал у вашего дома, чтобы видеть, как она выйдет, и потом возвращался, никем не замеченный.
– Если это правда, это очень трогательно.
– Скажи мне, так как мы уже заговорили о maman.
У нее… У нее нет ко мне отвращения?
– Отвращения? Да почему же? Нет, совсем нет.
– Иногда… бывают… такие непреодолимые антипатии.
– Да нет же, нет.
Одним словом, мы долго говорили об этом.
Я говорила о ней, как о святой, какой помню ее с тех пор, как поняла ее положение.
Было поздно, я пошла спать. У себя я бы поужинала, читала, писала.
Сегодня в восемь часов утра мы должны были уехать в Полтаву, но явилась Елена К., мать Паши, очень любезная, немного аффектированная.
Мы вместе пили чай и потом уехали. Отцу моему нужно быть в городе для председательства.
Холодно, по временам идет дождь. Гуляя, я зашла к фотографу; я снялась крестьянкой, стоя, сидя, в лежачем положении, как будто спящей.
Мы встретили Г.
– Вы видели мою дочь? – спросил отец.
– Да, я видел ее…
– Лучше не найдешь, не правда ли? И нет, и не было подобной ей.
– Извините, были в те времена, когда существовал Олимп.
– Я вижу, что вы умеете говорить комплименты.
Этот господин довольно дурен собой, довольно черноволос, довольно порядочный, довольно светский, немного авантюрист, игрок и довольно честный человек. В Полтаве его считают самым образованным и порядочным человеком.
При первом морозе я надела мою зимнюю шубку; она была уложена и еще сохранила тот запах, какой имела в Риме, – и этот запах, этот мех!..
Заметили ли вы, что для того, чтобы перенестись в какое-нибудь место, достаточно вспомнить запах, воздух, цвет?.. Провести зиму в Париже? О! Нет!..
Я плачу от скуки; мне хочется уехать, я здесь чувствую себя несчастной, теряю время, жизнь, страдаю и раздражена до последней степени.
Эта жизнь меня измучила. Господи, Иисусе Христе, избавь меня от этой муки!
Вчера я была в отчаянии: мне казалось, что я на всю жизнь заключена в России; это приводило меня в неистовство, я готова была лезть на стену и горько плакать.
Мать Паши стесняет меня. Почему? Потому что она сказала несколько фраз, по которым я вижу, в каких восторженных выражениях ее сын говорил с нею обо мне. Когда же я стала настаивать на том, чтобы она уговорила его приехать, она ответила полушутя-полусерьезно:
– Нет, нет, пусть он останется там. Тебе здесь скучно, тебе нечего делать, и ты его мучишь; он приехал ко мне совсем рассеянный и измученный.
На это я отвечала с большой сдержанностью:
– Я не считаю Пашу таким человеком, который может оскорбляться дружелюбными шутками. Я шучу и немножко дразню его потому, что он мне близкий родственник, почти брат.
Она долго смотрела на меня и сказала:
– Знаете, в чем состоит верх сумасшествия?
– Нет.
– В том, чтобы влюбиться в Мусю.
Инстинктивно связывая эту фразу с другими, я краснею до ушей.
