Ставка не сумела ввести это во время в организационные рамки и сдержать появление этих команд явочным порядком; в результате то, что полагалось только в армейских организациях, появилось в дивизиях и даже ниже; для войск это было очень удобно, так как прибавило им независимость техническую и снабжательную; это и объясняло, почему у нас были в Сибирской армии штабы дивизий, в которых числилось 120-125 офицеров и чиновников (т. е. десятерной штат против нормального).
В обгоняемых эшелонах мало воинского, но много обывательского, из вагонов выглядывают коровы; под вагонами особые приспособления для домашней птицы; всюду обилие женского пола и детей.
Вот, куда надо прислать весьма энергичную комиссию, которая немедленно бы отправила в глубокий тыл все небоевое и ликвидировала все экзотические тыловые команды, обратив их на укомплектование специальных фронтовых команд.
Вернулись в Омск; настроение скверное, ибо узнал и увидел, что предполагаемое и известное из рассказов и донесений оказалось реальным и угрожающим; исчезла последняя иллюзия, что я до сих пор ошибался в своих мрачных мыслях и что общее положение еще не так плохо, как мне казалось из моего Омского далека.
Вечером в Совете Министров состоялся очередной доклад генерала Андогского р положении фронта; опять самые розовые краски, утверждение в полном "оздоровлении" армий (наши академики всегда любят муслить и всюду налеплять какое-нибудь модное выражение) и обещания скорого наступления.
После доклада Пепеляев спросил мое впечатление от поездки на фронт; ответил, что диаметрально противоположное взглядам генерала Андогского.
Был вызван к Адмиралу, где застал Дитерихса и только что прибывшего из Франции генерала Головина. Адмирал предложил мне вступить в исполнение обязанностей наштаверxa и Военного Министра до тех пор, пока Головин не ознакомится с положением дел и сможет принять эти должности.
Предложение было очень неожиданное; ответил, что по моему убеждению нет такого человека, который мог бы одновременно нести такие разнородные по сущности и колоссальные по объему работы и ее значению должности; поэтому, прежде всего, надо их разъединить и восстановить нормальную и здоровую систему высшего военного управления.
Головин меня поддержал, напомнив Адмиралу, что таков же был и его доклад по этому вопросу. Затем, я доложил Адмиралу, что мои взгляды на положение фронта и ведение операций настолько расходятся с существующими, твердо установившимися и проводимыми в жизнь всеми старшими начальниками (понимая его, Сахарова, Иванова-Ринова и, по-видимому, Дитерихса), что я не считаю себя в праве принять исполнение обязанностей наштаверха, бессильного все это изменить. Если же моя работа нужна, то прошу оставить меня при Управлении Военным Министерством при условии непосредственного подчинения Адмиралу, как Верховному Правителю, и предоставления мне самостоятельности в проведении программы, которую я ему представлю.
Порывистый Адмирал выразил глубокое сожаление по поводу недавней реформы Ставки и Министерства и приказал все вернуть в прежнее положение. Доложил ему, что при данной обстановке новая и спешная ломка внесет новый развал в наше Управление и что при его одобрении я и генерал Головин сделаем это постепенно, по мере надобности.
В конце концов, Адмирал решил, что, до вступления Головина в должность Наштаверха, эти обязанности останутся на Дитерихсе, а я буду назначен Военным Министром с правом постепенного восстановления всего нарушенного Лебедевской реформой.
Был у Андогского, который является теперь оперативным руководителем Ставки и сообщил ему свои печальные впечатления, вывезенные из поездки на фронт; высказал ему, что, как старый офицер генерального штаба и достаточно опытный организационный и боевой начальник, считаю обязанным заявить ему, как руководителю военных операций, что армия к наступательным операциям не готова; нуждается в коренной реорганизации, и годных для боя пополнениях; сейчас, единственный исход - это укрепление линии Ишима (если уже не поздно) и даже Иртыша, отвод туда всего кроме арьергардов и конницы и выигрыш драгоценного для нас времени всеми способами.
Надо смотреть на идею наступления глазами опытных военных специалистов, а не тех юнцов, для которых все кажется таким простым и возможным; мы не можем не понимать, что при настоящем положении армии, тыла и снабжений никакое наступление- в его разумном, оперативном смысле - невозможно; это должно быть понятно уже всякому молодому офицеру генерального штаба, познавшему что такое подготовка, план и исполнение всякой военной операции и выполнившему свою третью академическую тему. Для нас же, имеющих за плечами много лет практики, это является непреложной истиной.
Рассказал ему свой разговор с Адмиралом, обрисовал влияние Сахарова и просил разобраться в этом деле, ибо других способов у меня уже нет; просил отбросить предубеждение против приписываемого мне пессимизма и обратить внимание на мои слова и мое беспокойство.
