Ко мне пришла одна проститутка. Она находилась в отчаянном положении. Ей негде было жить, она была больна и не могла даже купить поесть для своей двухлетней дочери. Сквозь всхлипывания и слезы эта женщина рассказала мне, что продавала свою дочь — двухлетнюю! — мужчинам, любящим извращенный секс. За свою дочь она получала в час больше, чем могла заработать за целую ночь сама. По ее словам, она вынуждена была пойти на это, чтобы добывать себе наркотики. Я едва смог вынести эту омерзительную историю, и просто не представлял, что сказать женщине.
Наконец, я спросил, думала ли она когда-нибудь обратиться за помощью к церкви. Никогда не забуду это выражение искреннего, наивного шока на ее лице. «Церковь?! — воскликнула она. — Да что толку туда идти! Я и так сама себя презираю, а они только помогут мне чувствовать себя еще хуже».
Для меня самое поразительное в этой истории то, что женщины, подобные этой проститутке, не убегали от Иисуса, а наоборот: бежали к Нему. Чем более низкого мнения был человек о себе, тем отчетливее он видел в Иисусе убежище. Неужели Церковь утратила этот дар? Совершенно очевидно, что люди со дна общества, которые толпами стекались к Иисусу, когда Он был на земле, сегодня не чувствуют себя принятыми Его последователями. Что же произошло?
Чем больше я размышлял над этим вопросом, тем больше склонялся к одному ключевому слову: «благодать».
Писатель Стивен Браун отмечает, что ветеринар может многое узнать о хозяине собаки, с которым он никогда не встречался, просто понаблюдав за собакой. Что же узнает мир о Боге, наблюдая за Его последователями на земле? Проследите корни слова «благодать» (греческое «charis»), и вы обнаружите глагол, означающий «я ликую, я рад». Как показывает мой опыт, радость — это далеко не первый образ, который приходит людям в голову, когда они думают о церкви. Скорее они представляют себе людей куда «святее», чем они сами. Церковь воспринимается как место, в которое необходимо идти после исправления своей жизни, а не до. Люди думают о нравственности, а не о благодати.
Как писатель, я на протяжении целого дня жонглирую словами. Я играю с ними, прислушиваюсь к их обертонам, вскрываю их, как консервные банки, и пытаюсь затолкать в них свои мысли. Я обнаружил, что слова с годами способны портиться, как старое мясо. Их значение разлагается. Возьмем, к примеру, слово «любовь». Переводчики Библии под ним в большинстве случаев подразумевали высшую форму любви, называемую в оригинале «агапе», сегодня же мир свел это слово лишь к чувственным отношениям.
Наверное, я снова и снова возвращаюсь к «благодати», потому что это — единственное великое богословское слово, которое еще не испортилось. Я называю его «последним из лучших слов», потому что во всех его современных применениях можно найти отблески славы оригинала. Это слово, подобно обширному водоносному слою, лежит в основании нашей гордой цивилизации, напоминая нам о том, что доброе приходит к нам не от наших усилий, а по Божьей милости.
Благодать, воистину, удивительна. Это, действительно, — последнее из наших наилучших слов. Оно заключает в себе саму суть Евангелия, подобно тому, как в капле воды отражается солнце. Мир жаждет благодати, хотя и не осознает этого. Не удивительно, что гимн «О, благодать» оказался в десятке самых популярных песен через двести лет после того, как был сочинен. Для общества, дрейфующего в открытом море по воле ветров, я не знаю лучшей пристани, возле которой можно было бы бросить якорь веры.
Впрочем, состояние благодати зачастую мимолетно. Берлинская стена пала за одну ночь эйфории; чернокожие жители Южной Африки выстраиваются в длинные, цветастые очереди, чтобы бросить в урну свои первые за всю историю избирательные бюллетени; Ицхак Рабин и Ясир Арафат пожимают друг другу руки в Розовом саду… Но через мгновение благодать идет на спад, и Восточная Европа угрюмо увязает в многолетнем периоде восстановления, Южная Африка пытается понять, как теперь управлять страной, Арафат избегает пули убийцы, а Рабин становится ее жертвой. Подобно угасающей звезде, благодать рассеивается в последней вспышке бледного света и поглощается черной дырой «неблагодати».
Поначалу благодать не пришла ко мне в очертаниях или в словах веры. Я вырос в церкви, где часто говорили одно, а подразумевали что-то другое. Смысл слова «благодать», как и многих других религиозных слов, был выхолощен, поэтому я больше не мог ему доверять.
