Вижу необыкновенного артиста на трапеции: человека, летающего в пространстве. И странно, какое впечатление вызывает во мне это зрелище: я слежу за ним не только глазами, но и всеми своими трепещущими нервами и вздрагивающими от напряжения мускулами.
Затем – темнота. Цирк весь обит черным, и вороной конь, на котором скачет, стоя, Лойа Фюллер, залит электрическими огнями всех цветов: фиолетовыми, розовыми, зелеными; и целый ураган материй и вихрь юбок освещены то огнем заката, то бледной утренней зарей.
Ах, какой великий изобретатель идеального – человек, сколько чудесного и сверхъестественного сделал он из этого зрелища с помощью вульгарных тканей и этого пошлого освещения!
Описывает он Дузе как актрису удивительной театральной независимости: она собственно «играет» только в тех местах, которые подходят к ее таланту;
в других же, которые ей не нравятся, она ест виноград или придумывает себе разные развлечения. В одной пьесе, где актрисе нужно было говорить о дочери, он заметил, как она вдруг, нисколько не заботясь о публике, перекрестилась и послала поцелуй за кулисы – поцелуй настоящей своей дочери, которую обожает.
Доде читает нам сегодня из своего «Бонне». Я ошибался. Я думал, что он восторгается этой книгой за ее «провансализм»; но нет, этот Бонне – лирик в прозе, и мне в первый раз только попался образец творчества крестьянина, из такого уголка Франции, где солнце своим светом действительно «озаряет» мысль[156].
Никогда еще Париж, при криках вечерних газетчиков, суете экипажей, летучей быстроте велосипедов, деловитой толкотне и грубой спешке прохожих, не представлялся мне так ясно столицей страны безумия, населенной полоумными. И никогда Париж моей молодости, Париж моего зрелости не казался мне таким бедствующим, как Париж нынешнего вечера. Никогда еще столько томных женских взглядов не просило у меня обеда, никогда столько жалобных мужских голосов не просило у меня милостыни.
«Да, – говорил я сегодня вечером у госпожи М., – вот оно, это новое освещение газом, керосином, электричеством, этот беспощадно белый, резкий свет рядом с кротким, молочным сиянием свечей. Как хорошо понимал ночное освещение XVIII век, когда женской коже оставлялась вся мягкость ее тона, когда она обливалась смягченным и рассеянным мерцанием лампы среди желтовато-белых драпировок, светлые ткани которых впитывали в себя свет!»
У Малларме действительно обворожительная, остроумная речь; ум не злой, но до некоторой степени насмешливый. Говорят про статью Стриндберга – о более низкой ступени развития женщины, – основанной на изучении чувств, вывод которой неоспорим относительно вкуса и обоняния. По поводу этой «низшей ступени» я привожу наблюдение из одной медицинской книги, где говорится, что у мужского скелета всегда есть какая-то индивидуальная черта, чего нет у женских: женские скелеты как будто изготовляются гуртом.
