— Эк вы его припечатали, Александр Сергеевич! Стоило ли?
— Непременно. Пусть — исходя из вашего замечания — или делается трезвым сатириком, или уж окончательно спивается, и в том находит удовлетворение.
— Будет вам, обычная безделица! — воскликнул я. — Есть дела и поважнее, неужто в самом деле это вас так задевает?
— Я его еще при встрече обыграю! — с запалом ответил Пушкин, потрясая тростью.
— Саша, осторожно! — в дверях возникла обеспокоенная физиономия барона Дельвига.
— Вот, Фаддей Венедиктович, барон всюду за мной ходит, словно нянька за шалуном! — пожаловался, но без всякого раздражения, Пушкин. — Что ты надо мною квохчешь, Антоша?
— Твоя нога еще не зажила, Александр, едем в гостиницу или к нам. Добрый день, Фаддей Венедиктович, — кивнул мне барон.
Я молча поклонился. Столь впечатляющий знак дружбы мне показался скорее смешным и неуместным. Верно, барон забыл, что его товарищу скоро уж тридцать лет.
— Так непременно напечатайте! — наказал еще раз Пушкин, увлекаемый Дельвигом.
— Мое почтение — Софье Михайловне! — успел сказать я вдогонку.
Впрочем, восторг мой от приезда дорогого Грибоедова не мог нарушить ежедневной привычки работать в редакции. Газета на самом деле больше похожа на фабрику, чем на клуб литераторов, если кто так, не зная дела, воображает. Каждый должен исполнять свою работу, иначе фабрика ничего не выделает, и фабрику можно закрывать.
Разбирая однажды почту, я наткнулся на новое письмо Великопольского. Верно, я и забыл, что псковский банкомет, скорее всего, не смолчит. Тем более, слыхал я, что Великопольский и Пушкин писали друг другу сатиры и ранее.
Как говориться: милые бранятся — только тешатся. Я приказал Сомову сделать список и отвезти его Пушкину. Об исполненном деле я тут же забыл, углубившись в чтение материалов завтрашнего «Иностранного отдела». Затем я собирался ехать к Грибоедову. Вдруг через какой-то час ко мне в кабинет влетел растрепанный Сомыч.
— Дуэль! Дуэль будет!
— Какая еще дуэль? У кого? — не понял я.
— У Пушкина! Только прочел он список послания Великопольского, как лицо его потемнело от прилива крови. «Мерзавец! — кричит, — ты мне ответишь!». И тут же Александр Сергеевич стал звать меня в секунданты. А я сразу к вам, Фаддей Венедиктович, поскакал.
— Вот незадача! — я вспомнил воздетую, как сабля, трость Пушкина. — Эк его опять разобрало.
— Скорее, Фаддей Венедиктович, едем, не то Александр Сергеевич вызов пошлет и вся недолга! Я слыхал, что Иван Ермолаевич стреляет изрядно, как никак — офицер в отставке.
— Конечно, я поеду, — заторопился я, удивляясь такому сумасбродству поэта. — Позови Николай Иваныча!
Я наскоро передал дела явившемуся Гречу и двинулся к выходу.
— Я нарочно извозчика не отпускал, — семенил рядом Сомыч, — чтоб скорее вернуться.
— Молодец… Ты что, со мной собираешься?
— Так ведь меня Александр Сергеевич в секунданты звать изволил, я не могу без ответа оставить такое предложение.
На подобное зазнайство я только хмыкнул, но сомовский извозчик был, действительно, кстати. Когда мы подъехали к гостинице Демута, где квартировал Пушкин, я сказал:
— Вот что, Орест Михайлович, ты пока не ходи к нему, я надеюсь бурю обуздать, так что со своим политесом подожди здесь. Когда мы сговоримся, я тебя вызову.
— Но как же манкировать… — Сомов даже привстал в возке.
Я в упор глянул на журналиста. Он сразу сник.
— Хорошо, Фаддей Венедиктович. Я подожду.
Пушкина я нашел в положении льва, оказавшегося вдруг в клетке. Он носился по своей комнате, распахнув рубашку от внутреннего жару.
— Фаддей Венедиктович! Что вы скажете на это! — Пушкин потряс передо мной листком, в котором я опознал сомовский список.
— Да ничего особенного не скажу, Александр Сергеевич. Ведь…
— Мерзавец! Я так ему и написал! — махнул Пушкин в сторону бюро. — Наглец! Извольте, Фаддей Венедиктович, вы человек военный… будьте моим секундантом! У вас есть пистолеты?
Я подошел к столу и прочел прыгающие строчки:
