Случилось так, что как раз в этот день со мной была маленькая книжечка - немецкое либретто «Валькирии» с приложением лейтмотивов. Я эту книжечку передал, говоря, что, прежде, чем слушать оперу, надо хоть немножко познакомиться с лейтмотивами. По окончании урока опять речь зашла «Валькирии». Я сел к роялю и показал Глаголевой некоторые наиболее важны лейтмотивы. Сначала все столпились вокруг, но затем мало-помалу разошлись: мы остались вдвоём. Глаголева попросила рассказать ей содержание оперы. Я объяснил, что тут не одна опера, а четыре, связанных между собой. Далее я рассказал содержание «Нибелунгов» и «Валькирию» особенно подробно, приводя тут же на рояле примеры. Отправились в библиотеку, чтобы взять клавир и чтобы нагляднее иллюстрировать оперу, но клавира не оказалось и мы с пустыми рукам вернулись назад. Тогда я сыграл кое-что наизусть. Мало-помалу с «Нибелунгов» перешли на другие темы, на Корсакова, на то, что Штейнберг женится на его дочери.
- А что, она интересная? - говорит.
- Да, у неё очень забавное лицо.
- Как это - забавное? Есть красивые, есть некрасивые, но забавные лица – этого я не понимаю...
- Нет, такие - не то чтобы красивые или некрасивые, - а которые врезываются в глаза и хочется узнать, что за человек такой с этим лицом.
От «Валькирии» Глаголева в восхищении; я ей дал прочесть «Кольцо Нибелунгов» по Свириденко.
Сегодня в четыре часа я аккомпанировал «Снежного богатыря» на сцене, так как будет вместе с «Цыганами» повторение спектакля, а две минуты шестого направился в столовую. Бессонова меня представила Лесненко. Мы проболтали довольно недолго. Она очень сожалела, что не могу быть в воскресенье. Потолковали о том, о сём. Бессонова сказала мне: «Нам, кажется, по пути»: Лесненко уехала, а мы пошли вместе.
В среду слушал «Цыган» Галковского, которых повторили ещё раз. Это первый раз, как я слушал как следует, и конечно в конце концов они более или менее - ничего, но только всё-таки дрянь опера. М.М. Чернов по окончании сказал мне:
- Безнравственная музыка, и я не променял бы одну пьеску из вашей тетрадки даже за обе оперы!
Я сделал ему глубокий реверанс. В тот вечер случилось как-то так, что не было почти знакомых, а антракты длинные, - меня разбирала адская скука. Решил скуки ради выискать Эше-младшую. Вообще мне сильно хотелось восстановить прежние отношения, её же небрежность ко мне страшно меня злила. Здесь я не надеялся этого достигнуть, так как она по обыкновению будет, вероятно, носиться, да ещё окружённая своими двумя подругами, и решил опять-таки, скуки ради, следить за ней издали. Однако весь антракт Эше как в воду канула и я, уже сердитый, отправился на своё место, как вдруг в совершенно пустом проходе наталкиваюсь на Эше-младшую, совершенно одну и со скучающим видом смотрящую по сторонам. Этого случая я никак не ожидал! Я подошёл и заговорил о пустяках, об опере и прочем. Видя, что я отнюдь не намереваюсь говорить ей неприятностей и колкостей, она не сделала попыток сбежать, хотя разговор был короткий, так как вскоре явилась её подруга. После конца спектакля она уже совсем охотно со мной болтала и таким образом примирение было совершено. Я очень рад.
Научные классы кончились в пятницу. Я на последнем уроке истории не был, а историк меня со знаменитого инцидента с пятью книгами так и не вызывал. Сижу в Большом зале на репетиции Шереметева, вдруг - Добрженец:
- Вас зовёт Алексей Степанович в класс.
Я стал просить Добрженца сказать, что меня не нашёл, и сам хотел уйти, но тот сказал, что я не могу этого сделать, и я, предварительно изругав его (на что тот немало обиделся), отправился в класс. По дороге мне попался Палечек:
- Вы свободны? Пойдёмте скорей в оперный класс - аккомпанировать!
Я, конечно, обрадовался случаю и пошёл в оперный класс. А «рыжие усы», знав об этом, пришли в негодование и сказали, что так как Прокофьев не приходит отвечать, то они ему поставят годовую четвёрку вместо пяти - пусть, если хочет, ответит завтра вне урока. Я, имея в году одни пятёрки и ни одного бекара (т.е. отказа), решил не отвечать, так как он не имеет никакого права поставить мне менее пяти. Однако случилось, что на другой день, проходя по коридору, я натолкнулся на него, сидящего на подоконнике и спрашивающего Бессонову. Увидя меня, он подозвал меня и задал пустяшный вопрос; я начал отвечать, но он не дал договорить и сказал: «Я всегда был уверен, что вы знаете!».
После урока в пятницу состоялся совет, где вывели годовые отметки. Объявили, что недопущениями к экзамену считаются те, кто больше как по двум предметам имеет двойки, т.е. попросту три двойки из четырёх отметок. Такими всё-таки оказались Гвирцман и Флиге, и никакие мольбы Глазунову, кажется, не помогут. В заключение Русинов сказал, что никогда такого шумливого и непослушного класса, особенно среди учениц, он не видал.
