Как-то раз, часа в четыре, я зашёл после урока Винклера в столовую Консерватории выпить стакан чаю. В столовой народу было немного, между прочими - С.Эше, и все остальные были, очевидно, ей знакомы. Она вела себя отвратительно, как настоящая консерваторка низшей пробы - била по нескольким зайцам, в том числе, вероятно, и по мне: громко говорила, бегала по столовой, деланно смеялась, кидала взгляды; одета она была в какое-то зелёное платье с сильно открытым воротом. Я сидел в стороне, критически наблюдал и наконец, сердитый, ушёл домой. На другой день случилось, что Василий дал мне контрамарку на генеральную репетицию «Юдифи» с Шаляпиным в Мариинском театре, которая только что началась. Тут же была и Эше.
- Пойдёмте, я вас проведу, - говорю ей.
Она сначала не хотела, потом стала говорить, что её не пропустят, но скоро согласилась и мы пошли. Пройти удалось без особого труда, мы сидели в партере вместе. Я всё время скучал: опера из рук вон тоскливая, Шаляпин пел плохо, Эше была рассеянная и всё больше глядела по сторонам на хорошеньких артисток. На третьем акте я удрал домой. Эше меня почти совсем перестала интересовать.
Так как за это время ничего особенного не случилось, то займусь биографиями, которые я теперь узнал.
Алперс. Предок её был... испанец. Так что она себя называет Donna Alperes. Отец её родился в Малороссии, инженер, строитель железных дорог, а посему Mlle Алперс на своём веку попутешествовала, - родилась в Николаеве, была в Феодосии, Томске, Костроме, впрочем, всё это в ранней молодости, а последние восемь лет она живёт в Петербурге. Её отдали в институт, но затем, «по настоянию Римского-Корсакова», перевели в Консерваторию. В семье все музыканты - мать поёт, отец постоянно увозит все ноты к себе в Кострому, где у него теперь служба. Семья же живёт в Петербурге и трогательно каждый день пишет ему письма. Кроме того, там есть бабушка и два младших брата, из которых старшего я знаю. Недавно она выступала на ученическом вечере, и довольно бесцветно. Видел там Юрия Фролова и совсем не узнал - он носит ужасное пенсне. Фроловы - их очень близкие знакомые, одно лето жили вместе в Павловске на даче. Ухаживает ли он за ней - сильно сомневаюсь. А что я ухаживаю за ней, - это уже решено и подписано. Впрочем, с ней очень мило проводить время, я её вижу почти каждый день; она стала ходить на эстетику по вторникам. В общем, она лучше других; жаль, что нет лучше её.
Эше (я говорю про старшую). У неё в родословной что-то непонятное. Мать её - княжна Ходанская; отец носит двойную фамилию: одну - Эше, другую какую-то баронскую, сейчас не упомню. Но почему-то дочери носят только одну фамилию. Что касается национальности, то, по-моему, Эше по-немецки значит - ясень; говорят, что по-чухонски значит - осёл, но что она полька по происхождению.
Прошлый раз жаловался, что событий никаких нет, теперь могу сказать о противоположном. Самое главное - это второе появление моей симфонии перед Глазуновым. На этот раз дело вышло проще, и я попал к нему после третьей атаки. По назначению я явился на Казанскую в половине второго.
- Что-ж, я думаю, мы рассмотрим по частям? - сказал Глазунов.
- Тогда, Александр Константинович, начнёмте уж с третьей части; она вам больше нравится и резкостей в ней меньше, - ответил я.
Глазунов охотно согласился и, сев за рояль, стал играть по партитуре; я сидел рядом. Замечаний он делал мало и исключительно в деталях по инструментовке и только в двух или трёх местах остановился, находя гармонию слишком резкой. В два часа явился Мясковский, которому было назначено показать свои романсы (он хочет рекомендацию для напечатанья у Юргенсона), но Глазунов провозился со мной почти до без четверти трёх. Досмотрев до конца, он сказал:
- Замысел очень хорош. Но выполнение... резко, очень резко... Что же касается до того, чтобы попробовать... я, право, не знаю уж, как это сделать...
Мы довольно долго говорили на эту тему, причём Глазунов так вёл разговор, что я теперь совершенно не представляю себе нити этого разговора. Общий смысл такой, что в симфонии много хороших мест, но очень много резкостей; кроме того, я очень бесцеремонно обращаюсь с голосоведением. Поэтому выступать ли мне со своей симфонией - как бы это мне не повредило. Ему, очевидно, очень хотелось поощрить меня и сыграть что-нибудь моё, но резкости симфонии возбуждали его против этого. Он спрашивал:
- А нет ли у вас чего-нибудь попроще сыграть?
В конце разговора дело стало понемножку наклёвываться. В перспективе были три оркестра: придворный, шереметевский и консерваторский. Первый, вероятно, лучше всех, но ей-богу, я никогда не слыхал об этих концертах, - это, по-моему, - тупик, из которого дальше хода нет. Что же касается двух других, то оркестры я считаю одинаковыми, но концерты Консерватории виднее и интересней. Я стал напирать на последний. В конце концов, Глазунов решил исполнение последней части, а другие обещал ещё посмотреть.
