Я перечёл «Маддалену» ещё раз и мне бросилась в глаза одна удивительная особенность: это то, что «Маддалена» была не пьеса для драматического представления, а самое чистокровное либретто, просящееся на музыку. Объяснюсь точнее: в «Маддалене» была масса мест, которые бы при драматическом представлении прошли бы незамеченными и неинтересными; в опере же, благодаря музыке, они приобретали огромный интерес. Например, начало «Маддалены» в драме не представляет ничего увлекательного, оно как-то никому не нужно... А в опере здесь создаётся великолепное настроение, это чудесная канва для характеристики Маддалены, красивой, изменчивой и далёкой; всё начало сразу становится чрезвычайно интересным и нужным для слушателя оперы. Дальше: сцена Дженаро - Маддалена в драме интересна, мила, но всё же зритель ещё не знает, зачем понадобилась она, и, ручаюсь, будет смотреть её с холодным равнодушием. В опере она превращается в пылкую любовную сцену и уже благодаря одной музыке должна увлечь слушателя; музыкальная характеристика Маддалены в первой сцене уже заинтересовала слушателя, она уже создала ему известное настроение, известную связь между ним и героиней, и появление Дженаро, превозносящего Маддалену, ещё более увлекает слушателя и увеличивает эту связь. Между тем в драме - это только появление нового персонажа и в зрителе оно вызывает ожидание следующей сцены, которая объяснила бы предыдущую. Обдумывая всё это, я прочёл второй раз «Маддалену», на этот раз с гораздо большим интересом, чем тогда, с Андреевым. Идея «красивого зла» - идея пьесы - интересна сама по себе, а вся пьеса написана с такой «кинематографической» быстротой действия, что не будет ни одного места, которое было бы скучно писать для автора и скучно слушать. Кроме того, меня сразу очень заинтересовала первая характеристика Маддалены и настроение в начале первой сцены. Я сел за рояль и стал её импровизировать; сразу сочинилась первая тема; мне она понравилась. Таким образом участь «Маддалены» была решена.
Опера по либретто резко распадалась на четыре сцены и приобретала чрезвычайно стройный план:
первая сцена - характеристика Маддалены;
вторая сцена - характеристика Дженаро (плюс предыдущее, т.е. Маддалена);
третья сцена - характеристика Стеньо (плюс предыдущее, т.е. Дженаро);
четвёртая сцена - все трое вместе, каждый со своими страстями.
Что может быть стройнее этого плана для одноактной оперы?!
Итак, я принялся за «Маддалену». Впрочем, настоящую работу я откладывал до лета, а пока сочинял между делом, главным образом, материал. В июне мы уехали из Петербурга в Сухум. У меня уже были сочинены все те части первой сцены, где Маддалена одна, и порядочно материалу для второй сцены. В Сухуме я очень много работал над оперой и в три недели написал вторую и третью сцены.
Двадцать шестого июня я получил от Держановского открытку с сообщением, что «Сны» идут в Сокольниках первого июля, а «Осеннее» в период от десятого до двадцатого июля. Как раз посередине между обеими пьесами, Канкарович должен был сыграть «Сны» в Павловске, и я, очень довольный, выехал из Сухума с первым же пароходом. Но пароход, благодаря грузке персиков, опоздал на шесть часов. Поезда из Новороссийска все ушли, и я должен прожить в Новороссийске двадцать один час. Занял номер в гостинице. Сижу, пишу этот дневник.
(NB. Вспоминаю, что когда в детстве я жил в Сонцовке, то в этот день, день Петра и Павла, храмового сонцовского праздника, в Сонцовке всегда бывали народные празднества и большое торжество).
На предыдущей полсотне страниц я записал все музыкальные обстоятельства, случившиеся в тот четырёхмесячный срок, во время которого я не брался за дневник. Теперь мне хотелось вспомнить то, что касалось моих друзей и знакомых.
Начать почему-то хочется с Мариночки Павловой. Наши отношения в период февраль-май мало изменились. С наступлением весны у неё и Левицкой кончились научные классы, сменившиеся редкими научными экзаменами, и наши регулярные встречи прекратились. Она как-то сказала мне, что хотела бы, чтобы я аккомпанировал ей на её экзамене пения. Я с радостью согласился. Потом она повторяла мне это, но когда я хотел прийти к ней в класс, чтобы попробовать, то она пугалась и прогоняла меня. Экзамен приближался и я, видя, что Павлова колеблется между желанием, чтобы я ей аккомпанировал, и нежеланием, чтобы я её слышал, так сказать, в домашней обстановке, отправился помимо неё к профессору Иванову-Смоленскому, в классе которого не раз аккомпанировал, и предложил аккомпанировать ему на экзамене, чему старик чрезвычайно обрадовался. Однако, с моей стороны это было большим геройством, потому что на мои плечи упало более десяти учащихся обоего пола с четырьмя длинными репетициями.
