- Дело в том, сэр, что я лодочник, и вон моя лодка. В лодке этой я и живу. Днем я в ней работаю, а ночью - сплю. А все, что зарабатываю, кладу вон на тот камень. - Он указал на большой камень на другой стороне улицы на значительном расстоянии от его дома. - И тогда я кличу и высвистываю их, пока они не услышат, и они выходят забрать деньги.
- Но послушай, друг, как же тебе удается заработать хоть что-нибудь? Разве люди пользуются лодками в наше время?
- Да, сэр. В том смысле, для чего меня нанимают, - пользуются. Видите, там на якоре стоят пять кораблей? - Он указал вниз по течению реки, значительно ниже города. - А видите восемь-десять кораблей, стоящих на цепях у причала и на якоре там, подальше? - Теперь он указал вверх по реке. - На всех этих кораблях семьи на борту - купцы, их владельцы и прочие; все они засели на кораблях и не сходят на берег из страха заразы. Я доставляю им провизию, отвожу письма и делаю самое необходимое, так что им не приходится спускаться на берег. Каждую ночь я прицепляю лодку к одному из таких кораблей, и, слава Создателю, пока что я цел.
- Но, друг, - сказал я, - неужели они разрешают тебе подниматься на борт после того, как ты побывал здесь, на берегу, в этом ужасном месте, где столько заразных больных?
- Ну, что до этого, - сказал он, - так я очень редко поднимаюсь на борт. Я перекладываю все, что привез, в их лодку или кладу все у борта, и они поднимают все на корабль. Но если бы я и поднимался на борт, думаю, опасаться им было бы нечего: ведь я не захожу в дома на берегу, ни с кем не общаюсь, даже с собственной семьей; я только доставляю ей пищу.
- Но это, может быть, как раз самое опасное, - сказал я, - ведь эту провизию все равно приходится от кого-то получать. А раз вся эта часть города так заражена, то опасно даже заговаривать с кем-либо: ведь деревня, по существу, является началом города, хоть она и несколько удалена от него.
- Все это так, - сказал он, - но вы не совсем меня поняли. Здесь я не покупаю для них провизию. Я плыву вверх по реке к Гринвичу {201} и покупаю там свежее мясо, а иногда плыву вниз по реке в Вулидж {202} и делаю закупки там; потом я плыву к уединенной ферме на Кентской стороне {203}, где меня знают, и покупаю птицу, яйца и масло, и развожу все это, как меня просили, одно на тот, другое на другой корабль. Я редко схожу здесь на берег и сейчас пришел сюда лишь за тем, чтобы навестить жену и узнать, как поживает моя семья, да отдать им то немногое, что я получил вчера вечером.
- Бедняга, - сказал я, - и сколько же ты получил?
- Три шиллинга, - сказал он, - огромная сумма по нынешним временам для бедняка; да еще мне дали целую сумку хлеба, соленой рыбы и немного мяса. Так что не так уж плохо.
- Ну, и ты уже все это отдал?
- Нет, - сказал он, - но я уже кликал жену, и она сказала, что сейчас выйти не может, а постарается подойти через полчаса, и я дожидаюсь ее. Бедняжка, - добавил он, - ей очень туго приходится. У нее был нарыв, а сейчас он прорвался, так что я надеюсь, что она выкарабкается. Боюсь только, ребенок погибнет, но на все воля Божия.
Тут он замолчал и горько заплакал.
- Ну, добрый друг, у тебя есть надежный Утешитель, раз ты научился смиряться перед волей Божией. Он всех нас рассудит.
- О сэр, - воскликнул он, - если хоть кто-нибудь из нас уцелеет, и то уж будет великая милость Божия, и кто я такой, чтобы роптать?!
- Это ты говоришь? Насколько же меньше моя вера, чем твоя! - У меня прямо сердце защемило: я вдруг осознал, насколько тверже убеждения этого бедняка, которые поддерживают его в минуту опасности, чем мои собственные; ведь ему некуда было бежать, у него, в отличие от меня, была семья, нуждавшаяся в его поддержке; и однако, мое поведение было основано на простых предположениях, его же - на твердом Уповании на милость Божию, хотя он и принимал всевозможные предосторожности, чтобы не заболеть.
Я отвернулся в сторону, размышляя над этим, так как, подобно ему, не маг сдержать слез.
Наконец, после того как мы еще немного поговорили, женщина открыла окно и позвала:
- Роберт! Роберт!
Он ответил и попросил ее подождать, пока он подойдет, потом побежал вниз по ступеням к лодке и вернулся с мешком, в котором была провизия, принесенная им с корабля; затем он вновь окликнул жену. Потом подошел к большому камню, который он мне показывал, опорожнил мешок, разложил все на камне - каждую вещь по отдельности, - а сам отошел в сторонку; жена вышла с маленьким мальчуганом, чтобы отнести вещи, а он кричал им, какой капитан что прислал, и в конце концов добавил:
- Все это Бог послал, Его и благодари!
Когда бедная женщина все собрала, оказалось, что она слишком слаба, чтобы отнести все это зараз, хотя вес был и невелик; тогда она вынула сухари, что лежали в небольшой сумке, и оставила мальчика покараулить их, пока она не вернется.
- Послушай, а ты оставил ей четыре шиллинга, которые, говорил, ты заработал за неделю?
- Конечно, конечно, - ответил он, - вот увидишь: она сама подтвердит. И он снова крикнул: - Рейчел, Рейчел (так ее звали), ты взяла деньги?
- Да, - сказала она.
