— И за тетрадь боялась, и за то, что отыщется умник, раскопает, от кого эти курвы рожали. А дальше понять, что к чему, не трудно. Вот и решила, должна быть еще жертва, которая никакого отношения к Коровину не имеет. Ты или приезжая девчонка, все равно. Но ее парень встретил, а тебя твой участковый. Пришлось от задуманного отказаться, чересчур опасно. Надо было дождаться, когда все малость поуспокоятся, расслабятся…
— А Юриса за что?
— Как будто не знаешь? Черт этого дурака поймет, может он чего рассказать или нет? Часы я с девки не снимала, а в селе болтали, что пропали они. Значит, кто-то снял. Дурачок рядом болтался, мог все видеть. А повесила его напротив твоих окон в надежде, что ты сбежишь. Чего тебе, в самом деле, здесь делать? В этом богом забытом углу? Тебя ведь тут тоже не жалуют за твою любовь…
— Это верно, — кивнула я. — Значит, рано утром вы не на прогулку отправились, а вывезли из своего дома Юриса в инвалидной коляске.
— Ты всегда была догадливой девчонкой, что в моем случае совсем некстати. Да, так и было. Пока ты дурачка искала, он у меня в доме сидел, пирожные жрал, я его всегда привечала. А тут уж по-особенному. Пыталась понять, видел он чего или нет. А ты уж очень настойчиво его искала, вот я и подумала подстраховаться. Ну и решила с ним прямо в кухне покончить, подержала в кладовке, а поутру вывезла. Завернула в плед да кепку на глаза надвинула. Хоть и сомневалась, что встречу кого.
— Стас вам сказал о найденной им записи?
— Стас… — повторила она и головой покачала, то ли в досаде, то ли в большой печали. — Ничего он мне не сказал. А вот вопросы стал задавать. Я-то поначалу думала, что он зачастил ко мне из-за большой симпатии. Кокетничать с ним начала… старая дура. А потом смекнула, что его в действительности интересует. Вот и зашла как-то в гости… Я за время болезни Дмитрия Владимировича все медицинские сайты прошерстила, а Стас твой диабетик… совсем не трудно оказалось от него избавиться. А вот тетрадь я не нашла. Хотя не сомневалась, у него она. О том, что в селе болтали, он знал. Про эту дуру деревенскую… Но ведь с чего-то подозревать меня он начал? А тут дневник этот… Татьяна мне книжку подарила, когда приезжала. Я из любопытства полистала, Марта каждый свой день описывала. Подробненько так. С кем встречалась, о чем говорила. Значит, и обо мне в ее дурацких тетрадях есть. Думала сама ту тетрадь найти, залезла в дом. Но разве в этой макулатуре разобраться? А тут Стас в сторожах оказался. В отличие от меня, разобраться смог, да и времени у него на это сколько угодно…
— Вам не страшно? — помедлив, спросила я. — Вы людей убили.
— Нет, — покачала она головой. — Страшно, милая, другое. Жизнь свою к ногам мужика положить, который этого совершенно не достоин. Знать это и продолжать любить… Только если ты решила, что я перед ментами каяться начну, зря. Никого я не убивала, деточка. Господь с тобой. Решили с мужем этот мир оставить, как всегда мечтали: в один день, держась за руки. Он устал от бесполезной жизни, а я, как верная жена, за ним последовала. Вот и легли рядышком. А вы помешали. И это все. А остальное — пусть докажут. Дурацких откровений Марты недостаточно…
В этот момент я услышала сирену, подъехала «скорая», и я поспешила подальше от этого дома, подальше от этой женщины с ее любовью.
— Любовь — она ведь разная бывает, — сказала однажды Агнес в редкие минуты внезапного откровения. — И иногда заводит в такие дали, из которых не вернуться…
Оказавшись на хуторе, я позвонила Таньке, сообщила о найденной тетради и обо всем остальном, конечно, тоже. Подруга пребывала в шоке, и это еще мягко сказано.
— Она действительно их всех убила? Поверить не могу. Такая приятная женщина. Интеллигентная, добрая. Она сама во всем призналась?
— Мне — да, а что дальше… не знаю. Звягинцев сказал, тетрадь, скорее всего, заберут как вещественное доказательство, так что я, на всякий случай, ее пересниму и тебе сброшу. Чтоб твоя работа не встала.
— Да мне до этой тетради еще дай бог через год добраться. Хотя, зная, как у нас работают в доблестных органах… Короче, спасибо. И не расстраивайся.
— Чего мне расстраиваться?
— Кому ты вкручиваешь? А то я тебя не знаю.
— В тетради было еще кое-что. — И я рассказала Татьяне о своем деде и предполагаемой встрече с ним в Буэнос-Айресе.
— Ни фига себе… — ахнула подруга, и мы вдруг обе засмеялись.
Вечером пришел Звягинцев и сообщил: Коровин жив, сейчас он в больнице, его жена находится рядом с ним. Я пересказала наш разговор с ней, он только головой покачал:
— Плятту я звонил и о твоей версии доложил. Боюсь, пока они раскачиваются, эта баба упорхнет.
— Никуда она не денется, — вздохнула я. — Куда она без него?
— Ну, не знаю. По мне, так она спятила. И какая на хрен любовь. Она его детей убила и даже не скрывала этого. Издевалась над беспомощным, на кладбище его возила, чтоб могилы видел.
— Любовь и ненависть, бывает, идут рука об руку, — усмехнулась я. — Если честно, ничего я больше не хочу слышать об этой истории. Пусть менты разбираются…
— И правильно, — кивнул Звягинцев.
