Жила-была нехорошая девочка. Маму не слушала. Посуду не мыла. Огород не поливала. Ногти отрастила и день ото дня глупела. В школе двойки, у мамы слезы. А ей хоть бы хны, дует и дует кока-колу, аж с лица почернела, мысли нехорошие из ушей полезли, ноги на танцы навострились. Мама не выдержала, взяла ножницы и давай дочке ногти стричь, а та вертится, не дается. И попали два ноготка с указательных пальчиков в стакан с недопитой колой и на глазах мамы с дочкой там и пропали бесследно. Девочка разрыдалась, на колу обиделась, вылила ее в немытую раковину, а та вмиг чистой стала, почти новой. Мама смекнула, дочке денег подкинула. Та, недолго думая, в магазин намылилась. Перестирали они колой белье, в огороде жука колорадского огорошили. Зажили весело: дочка по утрам молоко пьет, вечером из школы пятерки таскает.
Послали девочку на научную конференцию о невиданной силе колы сообщение делать. Как прочитала она доклад, так кока-кола из продуктовых отделов в бытовую химию перекочевала. Весь город моется, чистится. Дочка с мамой молоко пьют, химию штудируют. Пригласили их в город столичный, в Москву, там девочка в колу мясо кидала, показывала, что она, окаянная, с нашим желудком вытворяет. Понаехали американцы со своей Америки. Охают, ахают, умом трогаются. Пригласили к себе разумом поделиться. Буш прознал, Путину позвонил: «Я, – говорит, – за эту девочку Кондолизу Райс отдам, насовсем». Путин обрадовался и взял ее на место Слизки. Молоком долго отпаивал, та аж с лица побелела. А дочка, умница, как американцев от колы отучила, так те из Ирака ушли, а иракцам вместо себя коров оставили. Сейчас во всем мире нет страшнее наказания, чем ведро колы вовнутрь принять. Нехороших людей не осталось, а колы той еще завались.
Тут бы и сказки конец, но не успокоилась наша девочка, научилась из колы нефть гнать. Завтра едут они с мамой в Стокгольм за Нобелевской премией. Мама уверена, что дочка всю ее на молоко потратит, а сама она журналистам заявила, что ногти вовремя стричь – не пустяк, а поступок важный.
Стоп, молоко убежало. Бог с ним, нынче к маме с девочкой со всех сторон добро стекается.
Самая высокая награда пришла ко мне однажды вечером. Шли с математического кружка с одним из моих учеников. Ныне он профи, один из ведущих специалистов в мире в области топологии. Я был не в себе, задача одна не заладилась, хотя ночью казалось, что есть в ней за что зацепиться. И вдруг он мне говорит:
– Вы для меня столько сделали.
– Да что я такое могу, Коля?
– Вы умеете доказать, что математика – бездна во всех направлениях. Как директор наград не имею. Они есть у моих учеников, причем награды мирового уровня.
Однажды позвонил он мне из Нью-Йорка (там он Ник) и сообщил, что счастлив. Я думал, наконец-то женился. А оказалось, что он придумал, что если ночью спать совсем мало и час выделять на сон днем, то из суток получается двое. Отсюда и количество идей удваивается.
Порой вывешиваю хорошие задачи по всей школе.
«На шахматной доске разбросаны буквы дореволюционного алфавита, можно ходить королем или конем. Необходимо прочитать фразу Леонида Андреева».
Библиотекарь на ходу мне удивленно сказала:
– Послушайте, у нас вся школа ни с того ни с сего увлеклась Андреевым. Вы не знаете, что произошло?
Поздно ночью разбудил звонок, поднял трубку и слышу: «Деньги – это странствующая свобода мира, которую рабы куют для своих господ».
Утром спросил, как удалось прочитать.
– Взяли частотный словарь окончаний в публичке, а дальше всё просто.
Вот так познакомил школу с Андреевым. Чехов говорил, что его, век спустя, читать не будут. Читают, Антон Павлович, читают.
Дневник – всегда взгляд в прошлое. Я не фантаст, фантастики не люблю. Мне прошлого с лихвой хватает.
…А потом мы изучали алфавит, ели: яблоки, бананы, виноград, груши, дыни… Умножали ум на уроках арифметики и отнимали его на переменах. В дружбе открывали законы деления, скучали на каникулах друг без друга и учились складывать в уме.
Однажды к нам на урок географии пришел Он. Он рисовал на арбузах материки и острова, мы раскрашивали их реками и горами. Потом все дружно поглощали эти знания, и они опускались на дно наших желудков, и было так весело, что Земля в нас, а мы – ее Атланты, нам всё было по плечу.
Он заставлял нас бегать к сугробам и совать головы в Антарктиду. Потом строил, мы подтягивали на брюках ремни экваторов и шли рисовать на лунной поверхности дынь кратеры.
А деление с остатком учили, когда играли в «кондалы».
– Кондалы?
– Закованы, раскуйте нас!
– Кто из нас? Кто-то становился делителем, кто-то делимым, и частное было, и был остаток. В полдень снимали с крыш восклицательные знаки сосулек и играли ими в мушкетеров.
Мы не спали, во снах пели под аккомпанемент ступенек, на которых Он написал: «До», «Ре», «Ми», «Фа», «Соль», «Ля», «Си», «До». «До» – красного цвета, «Ре» – оранжевого, «Ми» – желтого, «Фа» – зеленого, «Соль» – голубого.
